Всё могло закончиться в театре.

Темнота за лобовым стеклом разрезалась тусклым светом редких уличных фонарей, а салон автомобиля тонул в тяжелом, почти осязаемом полумраке. Пахло старой кожей, дождем и резким, металлическим запахом свежей крови. Байрон вел машину молча. Его пальцы, обычно идеально точные и спокойные, сейчас до побелевших костяшек сжимали руль, едва заметно подрагивая. На приборной панели, прямо перед ними, сиротливо белел обрывок записки, начинавшейся с его имени, и пустой блистер от таблеток, которые он успел выбить из рук Грея там, за кулисами проклятого театра. Всё произошло слишком быстро: панический звонок от Лолы, вопли на заднем плане, взломанная дверь гримерной и Грей — бледный, как театральный грим, с залитым кровью рукавом белой рубашки, посреди осколков и хаоса. Грей сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник. Рука, наспех перетянутая тугой повязкой, неподвижно лежала на коленях, а сквозь ткань уже проступало багровое пятно. Весь его вид — отчаянный, разбитый, с залегшими тенями под глазами — кричал о том, что утренний скандал стал лишь последней каплей. Долги, закрытие сезона, крушение всего, ради чего он жил, и, наконец, жестокие слова, которыми они швырялись друг в друга этим утром... Всё это привело их сюда, в эту машину. Байрон резко щелкнул зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты его заострившиеся черты лица и блеск очков. Он затянулся сигаретой, пуская тонкую струйку дыма к приоткрытому окну, и, не поворачивая головы, нарушил это удушающее молчание. Его голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас прозвучал непривычно хрипло и натянуто: — В театре, значит? — Байрон сделал еще одну короткую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул зловещим алым угольком. — Решил устроить свое последнее грандиозное представление там, где никто не мешает? Очень поэтично, Грей. Настолько поэтично, что у меня едва сердце не остановилось, пока я выламывал эту чертову дверь. Он на мгновение скосил взгляд на пассажира, и в этом взгляде смешались глухая, яростная обида, врачебная злость и глубоко запрятанный, чистый ужас. — Молчишь? Как и всегда. Но сейчас тебе придется меня послушать. Мы едем ко мне. Я заштопаю то, что ты так старательно пытался исполосовать, а потом мы поговорим о том, какого черта твои долги и наша утренняя ссора стали поводом для... этого. Байрон снова отвернулся к дороге, резко переключая передачу. В салоне повисла пауза, ожидающая ответа Грея — пускай даже того самого привычного, безмолвного, но сейчас такого необходимого знака, что он всё еще здесь, что он дышит. Машина накренилась на резком повороте, и Грей едва заметно качнулся в сторону, послушный законам физики, но совершенно чуждый всему, что происходило вокруг. Взгляд его стеклянных, уставших глаз был прикован к пролетающим мимо серым силуэтам зданий за окном. В горле стоял горький, удушливый ком. Тошнота подступала к самой груди — то ли от кровопотери, то ли от осознания того, что его личный ад не закончился, а просто переместился на пассажирское сиденье этой машины. Пульсация в покалеченной руке была глухой, тяжелой, отдающей в самое плечо. Кожа вокруг глубокого пореза онемела, и сквозь разорванные края, там, где наспех наложенная ткань съехала, всё еще жутковато белели и желтели обнаженные ткани. Кровь, поначалу хлеставшая из задетой артерии, теперь лишь лениво размазывалась по предплечью, засыхая темной коркой. Без своего привычного мимического грима Грей казался пугающе чужим, обнаженным — бледное, осунувшееся лицо было испачкано засохшими каплями багровых брызг, которые он даже не попытался стереть. Обвиняющий, хоть и приглушенный тон Байрона ударил по натянутым нервам. Отчитываться. Опять. Изнутри поднялась волна глухого, бессильного протеста. Грей принципиально не разомкнул губ. Он лишь сильнее сжался, уходя в свое привычное, глухое безмолвие, которое сейчас служило ему единственным щитом от этого мира, от долгов, от рухнувшего театра и от человека рядом, который утренним скандалом окончательно выбил у него почву из-под ног. Слабость накатила внезапно, тяжелым свинцовым покрывалом. Веки отяжелели, и Грей чуть прикрыл глаза, чувствуя, как тело окончательно обмякает, теряя остатки сил. Рука безвольно соскользнула ниже на колени. Байрон заметил это периферийным зрением. Боковым взглядом он уловил, как Грей неестественно расслабился и как опасно побледнела его и без того светлая кожа под пятнами крови. Профессор резко выдохнул через нос, и струя сигаретного дыма ударилась в лобовое стекло. Его напускная злость в секунду испарилась, сменившись ледяным профессиональным контролем, за которым прятался самый настоящий, панический страх. — Грей, — уже без тени иронии, резко и отрывисто позвал Байрон, одной рукой бросая сигарету в приоткрытое окно. — Грей, не смей отключаться. Посмотри на меня. Он протянул правую руку от руля и коротко, но ощутимо хлопнул Грея по здоровому плечу, пытаясь встряхнуть, удержать в сознании. — До дома три минуты. Слышишь меня? Держись, черт тебя дери. Если ты сейчас уйдешь в обморок, мне придется тащить тебя на себе по лестнице, а я не в том возрасте. Грей! Открой глаза. Машина с визгом шин влетела во двор старого дома и резко затормозила у темного подъезда. Байрон заглушил мотор, в одно мгновение отстегнул ремень и повернулся к пассажиру, хватая его за подбородок испачканными в чужой крови пальцами, чтобы заставить посмотреть на себя. Грей тихо, неразборчиво промямлил что-то сквозь зубы, но так и не нашел в себе сил — или желания — повернуть голову. Пальцы Байрона, сжимавшие его подбородок, казались раскаленным железом на ледяной коже. Больше всего на свете Грей сейчас не хотел открывать глаза и сталкиваться с этим пронзительным, едким «зеленым ядом» чужого взгляда. Не хотел вдыхать этот удушливый коктейль из дорогого одеколона и резкого табачного дыма, который всегда ассоциировался у него с абсолютным контролем профессора. И уж точно он не был готов слушать очередные нотации о том, какой глупый, безответственный и театральный жест он совершил. Между ними была огромная пропасть — Грей был младше Байрона едва ли не на добрых двадцать лет, но сейчас, в полумраке затихшего салона, эта разница в возрасте стерлась. Актер чувствовал себя древним стариком. Изнуряющие долги, крах любимого дела, вечные упреки — всё это вылилось в такую свинцовую, абсолютную усталость от жизни, что само существование казалось невыносимой скукой. Ему просто хотелось, чтобы его оставили в покое. В этой темноте. Губы Грея слегка дрогнули, приоткрываясь в тщетной попытке вытолкнуть хоть одно членораздельное слово, но мышцы лица уже плохо слушались. Сил не осталось совсем. Его голова бессильно, практически безжизненно качнулась и снова упала назад, на жесткое автомобильное кресло. На бледном подбородке, прямо у угла губ, выступила и медленно поползла вниз тонкая, прозрачная капелька слюны — явный признак того, что сознание окончательно покидало его, утягивая в глубокий обморок. — Черт... Грей! — наглый, уверенный тон Байрона окончательно сорвался. Увидев эту каплю и то, как безвольно откинулась голова актера, он мгновенно переменился в лице. Профессор быстро прижал два пальца к бледной шее Грея, нащупывая пульс — тот был частым, нитевидным и едва уловимым. Медлить больше было нельзя. Никаких разговоров здесь не выйдет. Байрон резко отпустил его подбородок, рванул ручку двери и выскочил из машины, оббегая капот. Распахнув пассажирскую дверь, он наклонился внутрь, одной рукой перехватывая Грея под спину, а другой — под колена, и аккуратно, но резко вытянул его худое, обмякшее тело из салона на прохладный ночной воздух. — Только попробуй умереть у меня на лестнице, — хрипло процедил Байрон сквозь сжатые зубы, пяткой захлопывая дверцу машины и поудобнее перехватывая бледного, пачкающего его рубашку кровью актера. Он быстрым шагом направился к тяжелой двери подъезда, молясь про себя, чтобы успеть остановить кровотечение и промыть желудок прежде, чем станет слишком поздно.