Холода и потери

Все Фатуи носят маски. Те, кто пониже рангом — видимые, сделанные из кожи, металла и дерева. Те, кому надо вызвать доверие, открывают притворно-приветливое лицо. Все Фатуи носят маски, и Предвестники — не исключение. Они вольны выбирать, как одеваться, могут избавиться от обычной маски, но никогда — от той, что намертво вросла в кожу. Иначе кто-нибудь увидит слабость — и уничтожит. Панталоне мастерство сарказма, приветливости и фальшивых улыбок отточил ещё в молодости. До алмазной чистоты выкристаллизовал за столетия жизни — и настоящее лицо не открывал никому. Даже самому близкому другу. Даже на пороге его смерти — не повёл и бровью, не показал больше, чем нужно. Дотторе ещё может вернуться, и ему совсем не нужно знать о чрезмерно человеческих чувствах. Как и о том, что смерть не пугает Дельца не от избытка храбрости, а потому что всё — и рецепт эликсира, и оборудование — давно скопировано, проверено и спрятано в самом глубоком хранилище. Просто на всякий случай. Просто потому, что даже между ними настоящего доверия — жалкие крохи и один-единственный срыв, потерявшийся в памяти трёх с лишним веков. Возвращаясь из Сумеру в Снежную, Панталоне делает круг: проводит пару ночей в своём загородном поместье. Не удовольствия ради — что потом не врать, отвечая, что был именно там. И умалчивать об остальном. В Снежноград Панталоне прибывает в привычном за столько лет одиночестве — не позволяет себе думать, что теперь на самом деле остался один. Запирается в городском особняке, гонит прочь даже самых доверенных слуг — несколько часов просто слушает тишину мёртвого холодного дома. Позволяет сгуститься вечерним сумеркам, опуститься ночи — только потом встаёт и наощупь тащит уставшее от долгой жизни тело на кухню. Включает свет, мешает ледяной ужин с вином — и, конечно же, курит. Бесконечно, не считая, одну за другой. Иногда не может даже вздохнуть — два глотка вина помогают провалиться горечи, запечатавшей горло. Так не должно быть. В огромном доме Дельца всегда горел свет и работали люди. Сейчас — невыносимый холод заставляет заледеневшие пальцы дрожать, и не слышно ни скрипа, ни звука — только редкий бой часов. Только звон стекла о стекло. Только сбитое дыхание сквозь винную муть. ...почему так холодно? От вина? Или окна открыты? ...или? Отопление ведь никто не гасил. Когда часы коротко бью половину второго, Феофан находит себя на полу кухни. Ярко горят лампы, подвальные окна служебного помещения наглухо заметены снегом — и рядом нет никого. Вообще. Только две бутылки вина, пара пачек и горка окурков. И никого. Никого. Никого. — Никого, — говорит вслух Феофан, чтобы разогнать тишину, но сиплый голос теряется в анфиладе гигантской кухни. Когда он в последний раз спускался сюда? Лет сорок назад? — Неважно, — второе слово звучит уже громче. И тепло, принесённое отоплением — паровой котёл ведь за стенкой — тоже, кажется, чувствуется. Феофан поднимает себя с пола, разминает затёкшие плечи — каждый сустав, на самом деле, — и вытряхивает из пачки последнюю сигарету. Зандик был бы сейчас недоволен. Зандик. Горькая усмешка, невнятное хмыканье — как будто придавили шутку, до того, как она успела родиться. Зандику теперь всё равно. Кухня такая большая, что приходится потратить полсигареты на поиски. Вторую половину Феофан скуривает, пока загружает топливо и льёт воду в найденный самовар. Чайник находится там же, где и сто лет назад, чай — тоже, а работа руками слегка согревает. Как и огонь, который разжигает не внутренние, а вполне реальные угли. В долгой жизни иногда нужно делать что-то простое — об этом в последние годы Панталоне забыл. — Что же, наверстаю упущенное, — он улыбается сам себе, и маска неприятно трещит на лице. Улыбка сводит челюсть до боли, Феофан с трудом сдирает её. Не нужно. Рядом ведь никого нет. Тишину разбавляет стук каблуков: Феофан так и не сменил уличных туфель. И теперь, поднимаясь с самоваром из полуподвала на второй этаж думает, что всё же не переплачивает прислуге. Это тяжело и совершенно бессмысленно, если делаешь не для себя. А для кого? — Ну не поминать же Зандика водкой. Самовар оказывается на своём месте, и сегодня рядом с ним — две чашки. А за высоким двухрамным окном — тихая ночь и яркие фальшивые звёзды. Феофан опускается в одно из двух кресел, достаёт из тумбочки сигареты — молча курит одну за одной. Смотрит на огни давно спящей столицы, которой, в общем-то, всё равно. «Ты чересчур много куришь», — раздаётся в мыслях вросшее в нервы, знакомое. Конечно же, призрачное, навеянное остатками вина, бессонницей и, может быть, никотиновой многократно превышенной нормой. Когда знаешь кого-то так долго, можешь придумывать его чересчур хорошо. — У меня слишком весомый повод. Дожидаясь чай, Феофан пытается читать — находит место, где остановился, пытается вглядеться в строчки, но перед глазами почему-то плывёт. На стёклах снятых очков — крупные капли, и Феофан долго смотрит на них удивлённо. А потом осознаёт. «Я думал, ты разучился плакать», — привычный яд въедается в мозг. — Я тоже. — Феофан вытирает глаза и понимает, что до сих пор не снял даже перчаток. Новые слёзы катятся по щекам, горький ком запирает горло — растворяется в двух глотках коньяка, налитого в чайную чашку. — Какая же ты эгоистичная сволочь, — говорит Феофан гудению самовара. Встаёт, чтобы заварить чай, ёжится от отсутствия присутствия за спиной. Снова курит. Разливает заварку по чашкам, разбавляет коньяком в небрежной пропорции один к двум. Опускается в кресло, смотрит на застывший в темноте город — делает глоток. — Прощай, Зандик. На мгновение всё кажется таким привычным, что впору поверить: всё будет как раньше. Дотторе — кто-то из них — скоро вернётся из лаборатории. Или нескоро, но обязательно... И... Как раньше уже точно не будет. Феофан задыхается. Тонкая чашка дрожит в леденеющих пальцах, чай растекается по лаку паркета — приходится допить его залпом и вернуть опустевшую тару на блюдце. Фарфор звенит о фарфор. Сигарета сгорает за две затяжки, Феофан поджигает новую, снова мешает чай с коньяком. Надеется, что незнакомые — непрошенные — слёзы утонут в алкоголе, который так слабо влияет на слишком долго жившее тело. И думает, думает, думает: никто не придёт. Только слуги вернутся через неделю, но на них — плевать. На всех плевать, и на Зандика с его манией тоже... «Нет. Тебе не плевать». — С-сука. Феофан тянется, чтобы смешать ещё чая — замирает с бутылкой в руке. Решает, что на манеры тоже плевать — пьёт из горла. Коньяк — мерзотный, дорогущий и оттого очень вонючий — обжигает гортань, разбирает на молекулы горечь. Заставляет почувствовать челюсть, снова застывшую в механической «доброй» улыбке. Отставив бутылку, Феофан разминает пальцами щёки, бьёт по ним краями ладоней — сдирает маску, которую привык носить даже дома. Никого нет. Сейчас она никому не нужна. «А тебе?» — А я обойдусь. И без тебя тоже, эгоистичная сволочь. Призрачный смех теряется между колонн. Феофан снова тянется за бутылкой. Прикладывается к горлышку — табачный запах, въевшийся в пальцы, почти забивает клоповую вонь. Коньяк, растворяющийся внутри, заставляет исчезнуть бесконтрольные слёзы. Медленно — только к исходу первой, початой, бутылки — дарит тяжесть и внутреннее тепло. Открывая вторую, Феофан замечает, что гостиная слегка покачивается. Хорошо. — Лет семьдесят не ловил карусели, — улыбается он пустому креслу. Салютует ему... чем-то (портвейном?) и снова пьёт. «Ты понижаешь градус». — Исчезни. — Улыбка сама наползает на губы, но Феофан кривится и избавляется от неё. Никого нет. И не будет. ...или? Нет. Это глупость. Мёртвые остаются мёртвыми, даже если после них — так много трупов. Феофан откидывается, сползает в кресле — опустошает бутылку наполовину. Закрывает глаза, и темнота крутится, крутится, крутится... Темнота и блаженная почти пустота. — Вот теперь можно и спать, — разрешает сам себе Феофан и с трудом поднимается. Вместе с портвейном — и сигаретами — тащится по коридорам. Выбирает голубую — самую любимую Зандиком-35 — спальню, чудом водружает бутылку на тумбочку и валится на кровать. Прямо в одежде. Поперёк. Поверх покрывала. «Хоть бы туфли снял». — Да, мне тоже так кажется. Избавиться от обуви, когда спальня вращается — задача нетривиальная, но Феофан с ней справляется. Долго смакует это слово — «нетривиальная» — и забивается под сбитое месиво из покрывала и одеяла. Сворачивается — лицом в ту подушку, которую предпочитал Зандик, мыслями — в тошнотворное вращение спальни. В запах горящего дерева. В непрошенно-бесконтрольные слёзы. В беспокойный одурманенный сон.