Мат в два хода

— Ох, Занка, только посмотри, что ты сделал со мной? — Гортанно произнес Джаббер, в очередной раз вдалбливая Занку в стену тесного подсобного помещения мощным толчком бедер и кусая блондина за плечо. Ответа Вонгар не ждал, ведь знал, что ничего внятного не получит — его пальцы крепко сжимали горло Ниджику, перекрывая воздух настолько, чтобы тот задыхался тихими, прерывистыми стонами, слышными только им двоим. Нельзя позволить, чтобы люди за стеной услышали, как некогда холодный, неприступный и весь из себя дерзкий чемпион по шахматам сам насаживается на член капитана баскетбольной команды. Как он сам раздвигает ноги шире, как выгибает спину, подставляясь глубже, скулит от удовольствия и изнывает от желания. Нельзя, ни в коем случае нельзя.

А теперь по порядку.

***

Первый учебный год в университете, — это время, когда все студенты стремятся обзавестись постоянной компанией друзей, вступить в клубы по интересам, прожигать безудержную молодость, распивать алкоголь реками и закидываться дурью при любой удобной возможности. Или не все? Занка Ниджику еще до поступления в университет подавал надежды выдающегося шахматиста, побеждал во многих местных и национальных соревнованиях, завоевывал награды и был самым настоящим, как это принято говорить, гением. Все говорили, что у него талант к шахматам, но он-то знал, что это ничто иное, как бесконечный труд, бессонные ночи по разбору партий и множество проигрышей, падений и подъемов. При поступлении в университет он не рассчитывал обзавестись кучкой друзей или бухать на студенческих тусовках. Его цель — стипендия за победы, знания за учебу, отличный диплом для дальнейшего трудоустройства — ни больше, ни меньше. Его считали скучным, а он считал себя дисциплинированным; его считали слишком самоуверенным, а он и так знал, что все вокруг него мусор. У Занки был светло-пепельный маллет в черную миллировку, серьги в ушах, по кольцу на каждой руке, вечно кислая мина и, кажется, сотня водолазок с высоким воротом абсолютно всех оттенков черного, которые только существуют. Он ценил минимализм, ненавидел все кричащее, был прагматиком, занудой и тем еще выскочкой с острым языком. Ниджику выбрал несколько предметов для университета: тех, что ему действительно были важны, и те, что нужны были просто для галочки, как, например, безумно скучная философия, на которой он сейчас и находился. Аудитория была полна студентов, задние парты — в жестком отрубе, передние — искренне стараются делать вид, что им очень интересно, и они кивают на каждую фразу преподавателя, будто не думают у себя в голове, что бы им поесть на перерыве в столовке. Все как всегда, все как у всех. Лекция тянется невероятно скучно и нудно, идет рассуждение о чем-то вроде "физическое превосходство как примитив", или нечто подобное — Занка вслушивается вполуха, делая вид, что записывает лекцию в ноутбуке, а на самом деле играя в онлайн-партию шахмат с каким-то рандомным оппонентом (очень слабым, к слову). К несчастью Занки, он, видимо, делал недостаточно старательное для записи лекции лицо, поэтому преподаватель обращается именно к нему. — Занка... Ниджику, верно? Скажи, как ты думаешь — преобладает ли физическое превосходство над гениальностью мысли, или же они должны сосуществовать в идиллии? Или, быть может, физическая сила в целом должна потерять свой вес в этом вопросе? — Занке было очевидно, что преподаватель видел, как он отстраненно вел себя на лекции, но не понял, почему прикопались именно к нему, а не к ловящим "хи-хи" - "ха-ха" кретинам с задних парт. Возможно, потому что оценки Ниджику были идеальны, а возможно, чтобы просто поглумиться, как это бывает у старперов, которые по сорок лет преподают одни и те же темы. Так или иначе, Занка — плохая цель для попыток унижения. — Примитивность — это когда единственный аргумент — вес кулака, но в реальности же превосходство определяется не тем, кого можно завалить, а тем, кого можно защитить и какую систему создать — если мы говорим, например, о выживании и сохранении популяции. — Занка встал из-за своего ноутбука, параллельно клацая по клавиатуре и отвечая на ходы противника в онлайн-партии, стараясь не терять зрительного контакта с преподавателем. — Физическая мощь без контроля — это просто динамомашина без предохранителя, разрушающая своего носителя — просто батарейка, которая рано или поздно сядет. Эволюция сделала ставку на нейронные связи, а не на бицепсы. Динозавры тоже были большими и мощными, а теперь они не более, чем удобрение. — Занка сделал два завершающих хода в партии, разгромил противника за четыре минуты и двенадцать секунд, хлопнул крышкой ноутбука и подытожил. — Поэтому, да, я считаю, физическая сила во многом, если не во всем, уступает гению мысли. Аудитория начала что-то бубнить и рассуждать над умозаключением Занки: кто-то согласно кивал, а кто-то откровенно шептался о том, какой же этот отличник выскочка. Ниджику-то, в целом, плевать, но студенты даже как-то слабо стараются сделать свои попытки задеть и оскорбить хотя бы немного завуалированными. Занке стало некомфортно: он не любит находиться в центре внимания, а сейчас он, блять, именно в такой ситуации и находиться. — Конечно, удобно рассуждать о примитивности физической выносливости тому, кто сам не способен пробежать и двадцати метров без одышки. Занка ненадолго выпал из реальности происходящего, услышав за несколько парт позади себя чей-то нахальный протест. Он обернулся, увидев перед собой лениво распластавшуюся по парте груду мышц, небрежно повязанные в пучок дреды и, блять, хуеву тучу пирсинга на смуглой коже. Занка знает этого кретина только по слухам — капитан местной баскетбольной команды, решивший, что он может вступить с ним в словесную перепалку. И без пошатнувшейся самооценки он не покинет стены этой аудитории. — Тебе, я погляжу, мозг не достался, и ты решил компенсировать это мышечной массой? — Если бы не преподаватель, слушающий спор между оппонентами на его лекции (а это его любимое занятие), то Занка, клянется он своей шахматной доской, уже покрыл бы этого загорелого парня благим трехэтажным матом. — Мне приятно, что ты оценил мою форму, — Парень лениво приподнялся из-за лекционной парты, опираясь рельефными руками о гладкую поверхность стола. Каждое его легкое движение и покачивание сопровождалось звоном цепей на его шее, скрежетом колец по парте, и неприятно ярким отблеском пирсинга от ламп аудитории. По крайней мере, в глазах Занки. — Ты путаешь примитив с базой. Твои нейронные связи, которыми тебе так нравится выпендриваться, работают только потому, что кто-то с бицепсами гарантирует, что тебе не проломят череп, пока ты строишь свои умозаключения. Ты рассуждаешь о превосходстве системы из тепла и безопасности, которую создали именно те, чью силу ты называешь примитивной. Твоя "эволюция — ставка на нейроны" случилась только благодаря тому, что мясо сначала научилось защищать мясо, — Парень выпрямился во весь рост, смотря Занке точно в глаза. — Твой интеллект — это надстройка над страхом перед грубой силой. Убери страх — и ты просто говоришь громче, чем можешь ударить. Очередная волна шепотков и смешков прокатилась по аудитории, задев эго Занки. Примерно такие же наглые и накачанные парни рядом с этим выскочкой начали громко смеяться и указывать пальцем в сторону Ниджику. Не передать словами, как это его выбесило. Но еще больше раздражает тот факт, что в словах этого кретина есть доля здравомыслия, которую, конечно, Занка признавать не будет. — Интеллект — это надстройка над страхом перед грубой силой, говоришь? — Занка обернулся всем телом назад: так, чтобы быть лицом к лицу к своему оппоненту, опершись корпусом о край парты. Ниджику сложил руки, обтянутые узкой черной водолазкой, на груди, и смотрел на незнакомого ему парня с таким презрительным взглядом, на который был только способен. — Прекрасно. А теперь скажи: кто создал мир, в котором страх перед грубой силой перестал быть главным регулятором? Не тот, у кого кулак длиннее, а тот, кто придумал, как сделать так, чтобы длинный кулак стало невыгодно применять. — Занка увидел тень сомнения на лице парня. — Да, я соглашусь с тобой, что база — это мясо, защищающее мясо. Но переход от базы к системе совершил не самый сильный. Его совершил самый сообразительный, тот, кто понял, что если договориться с другим таким же "мясом", то можно не тратить энергию на бессмысленную драку, а потратить ее на то, чтобы построить чертову цивилизацию. — Занка видит, как во взгляде оппонента сыпется уверенность в собственной правоте; видит, как он напряженно сжимает край парты; как нервно он прикусывает пирсинг на своей губе. Этот выскочка старается держаться, хотя бы это похвально. — Ты говоришь, что мои нейронные связи работают только потому, что кто-то с бицепсами гарантирует мою безопасность. Но почему этот кто-то с бицепсами меня защищает, а не проламывает мне череп? Потому, что он встроен в гребанную систему правил, созданную интеллектом. Потому что даже его "мясо" подчинено логике, а не инстинкту. Так что не путай причину и следствие. Страх перед грубой силой — это состояние животного; а использование этого страха для создания предсказуемого мира — это состояние человека. Убери мой интеллект — и твои бицепсы станут не более, чем просто калориями, которые сожрет первый же хищник, оказавшийся чуть сильнее тебя. Убери твой кулак из уравнения — мой интеллект просто найдет способ договориться. Тишина. Мертвая, гробовая, мать его, тишина. Занка понял, что слишком разошелся; понял, что наговорил больше, чем следовало, больше, чем его просили. Он нервно сглотнул и еще раз глянул на оппонента, который... Ухмылялся, блять? Загорелый парень улыбнулся, обнажив зубы, в губе сверкнул пирсинг, а в глазах — азарт. Занка готов поклясться, как заметил толкнувшийся язык в загорелую щеку этого недоумка. Этот напряженный зрительный контакт разорвал только звонок, рокотавший как гром среди ясного неба. Студенты снова зашевелились, обсуждая брошенную перепалку, засобирали вещи и по-тихоньку начали покидать стены аудитории, поглядывая на двух парней, противопоставивших друг другу свои точки зрения. Противопоставивших друг другу себя. Занка тоже развернулся, первым разорвав зрительный контакт и складывая в сумку ноутбук и пару карандашей. На вечно бледной коже проступил румянец праведного гнева: он правда старается держать себя в руках, но когда видит, что кто-то начинает ему перечить и противостоять, то ничего не может поделать со своим азартом и желанием остаться правым, за что он не раз получал по черепушке еще в средней и старшей школе. — Хорошо, Ниджику, очень хорошо, — Пока студенты собирались, преподаватель заглянул в список явившихся на пару студентов, пробегая взглядом по списку и ставя что-то в графе напротив Занки Ниджику. Вероятно, оценка. — А ты... Парень с дредами? Напомни, как тебя зовут? Занка всем своим существом почувствовал, как к его парте подошла груда из мышц и металла в теле. Ниджику поднял взгляд: этот тип был почти на голову выше, раза в два шире в плечах и, блять, кожа темнее на пару тонов точно. "Может, стоило что-нибудь про его обезьянью мамку добавить?" — промелькнуло у Занки в мыслях. — Джаббер Вонгар, профессор, — Джаббер прошел мимо Занки, остановившись дольше, чем следовало бы, и взглянул на него с нескрываемым желанием размазать о ближайший железный шафчик. — А на твоем месте, философ из хосписной палаты, я бы держал язык за зубами, когда рядом находятся бицепсы, способные вполсилы тебя раздавить. Только если у тебя нет папочки, который тебя защитит. — Не беспокойся, мой папочка трахает твою мамку в задницу, пока ты стукаешь свой баскетбольный мячик в спортзале. — Отвечает Занка так, чтобы это услышал только Джаббер. Так, чтобы эта перепалка осталась только между ними: пылкая, агрессивная, не имеющая ни начала, ни конца, ни гребанного смысла.

***

Как же у Занки кипело. Он в очередной раз проиграл онлайн-партию, каждый раз мысленно возвращаясь к стычке в аудитории, и считая, что пропустил еще пару-тройку колких доводов, которые бы точно стерли с лица Вонгара эту наглую ухмылку. Ниджику знал, что вышел победителем. Ну, по крайне мере, он так думал. Он сидел на кровати в комнате общежития, которую делил еще с двумя другими парнями из посторонних факультетов: исторический и иностранные языки. Вечер пятницы для студентов сродни внезапно отключенной гравитации — рюкзак все еще весит пять килограмм, но они уже несутся в сторону очередной пьянки, не касаясь асфальта. — Ты не пойдешь, Занка? — Спросил парень с исторического факультета, поправляя темные волосы на своей шевелюре, копошась у зеркала. — Это что-то вроде местного посвящения в студенты, там и старшекурсники будут. Занка не хотел. Он даже не пытался дать этой затее шанс. — Чувак, я не хочу тебя задеть, но ты так можешь остаться белой вороной, — Присоединился парень с факультета иностранных языков. Занка знает. Понимает. — В последний раз спрашиваем, пойдешь с нами в главный кампус? Да брось, просто постоишь, выпьешь один стаканчик, посмеешься с тупой шутки старшекурсника и уйдешь обратно в комнату, зато не будешь объектом насмешек на ближайшие годы обучения. Занка и так бы не позволил себе стать объектом насмешек. Но что-то в словах этих парней ему показалось логичным. Он и так достаточно выделился на межфакультетной лекции по философии, так может терять ему особо и нечего? Да и на самом деле, возможно, это наиболее удачный расклад для этого вечера. Партии не идут, книги не читаются, мозг накидывает еще больше идей для ответа в перепалке. Одним словом: выпить и забыть. Только вот Занка не умеет пить. А еще он злопамятный. — Ладно, — Занка поднялся со скрипучей общажной кровати, отложив ноутбук с очередной проигранной партией. — Убедили.

***

Толпа. Шум. Смех. Алкоголь. Дохуя алкоголя. С момента поступления (а прошел, к слову, почти месяц), Занка ни разу не ходил ни на одну местную университетскую тусовку, которую он считал сборищем приматов. А теперь он сам входит в число таких же обезьян. Занка Ниджику — вечно одинокий, вечно холодный шахматный чемпион, который не знает как общаться с человеком, не задев его самооценку и не проехавшись бульдозером из оскорблений по его физиономии. Ему всегда было тяжело найти общий язык с кем-то, и от того он никогда не был душой компании, и уж тем более не имел друзей. Собственно, по этой причине он и стоит один у самой дальней стены, высушивает третий стакан непонятной алкогольной субстанции, намешанной из... Блять, лучше не знать, сколько разных видов спиртного тут намешано. Вот сейчас ему уже хорошо — он отпустил ситуацию с дебатами на лекции по философии, в голове вырисовывает очередную стратегию в шахматной игре, которая могла бы принести ему разгромную победу на ближайших соревнованиях. Алкоголь приятно расслабил, хоть и неприятно горчит на языке. Но, как говорится, счастье не может длиться долго. — О, а это не тот тип, который Джаббера осадил? — Какой-то уже в стельку пьяный парень начал хлопать по плечу своих друзей, указывая пальцем на Занку. Фу, какая некультурщина. И вправду приматы. — Где? — Вся компания, состоящая из ходящих многоэтажек, по меркам Занки, обернулась в его сторону. Он чувствует на себе их заинтересованные взгляды; слышит, как они начинают смеяться между собой и щурить взгляд; видит, как небольшая компания больших людей начинает двигаться в его сторону. Возможно, сегодня последний день, когда Занка Ниджику стоит на еще не сломанных ногах. — Привет, Занка Ниджику, — "Ну, блять, конечно, кто, если не он?". Джаббер подходит вместе со всей компанией. Занка увидел его, когда только вошел в зал кампуса. Да его и невозможно не заметить: высокий, смуглый, с пирсингом на губе, бровях и в носу ("Интересно где, блять, еще"). Он слишком шумный. Слишком звонкий. Слишком везде. Занка таких на дух не переносит. Пытаются казаться центром земли, желают, чтобы все крутились вокруг них, чтобы их уважали просто за одно только существование. — Тебе не кажется, что ранее нас прервали, не дав обмолвиться еще парой словечек? — Я дал достаточно времени, чтобы ты придумал остроумный ответ, Вонгар? — Занка мысленно кричал себе заткнуться, но его язык зачастую действовал быстрее, чем хотелось бы, особенно под градусом. — Да что ж ты вечно огрызаешься, чувак, — Джаббер засмеялся, хлопая кого-то по плечу и потягиваясь за очередным глотком алкоголя из своего красного бумажного стаканчика. — Мне же это может начать нравиться. Не понял. Занка сейчас вообще нихуя не понял. Это что, попытка во флирт? Или ему показалось? Ниджику вглядывается в лицо Вонгара, пытаясь прочесть хоть что-то на его самодовольном лице, но видит только наглую пирсированную рожу. Занка не так часто общается с людьми, чтобы знать, что делать в таких ситуациях, и уж тем более не знает, как отвечать на флирт. Или его подобие. — Вонгар, не путай боль в самолюбии с сексуальным влечением. Я тебя раздражаю, а не завожу. И если тебе вдруг показалось, что это одно и то же — рекомендую обратиться к психологу. Или хотя бы дрочку перед сном. Мне твое "нравится" — как собаке пятая нога: не нужна, но смешно смотреть, как ты с ней кружишься, — Выпалил Занка на одном дыхании. Да, он крут, он чувствует, как умело поставил этого примата на место. Ниджику позволяет тени ухмылки проскользнуть на его лице, выхватывает стакан с бодягой из рук Джаббера и выпивает залпом все содержимое. Алкоголь неприятно обжег горло, капли стекали по подбородку и прятались за воротом черной водолазки. Занка слегка поморщился, едва проглотив за раз столько спиртного, скомкал бумажный стаканчик в руках и толкнул его в грудь Джаббера. — Раунд. Собравшаяся вокруг них толпа начала пьяно гудеть и хихикать: кто-то снимал на камеру эту словесную перепалку, а кто-то уже начал делать ставки на то, кто сольется первым, не заимев достаточно аргументов и колких шуточек. Но ведь Занка не хотел привлекать внимание. Он стоял у стены и не отсвечивал, пока этот гребанный Вонгар не подошел со своей гребанной шайкой, чтобы начать очередную гребанную стычку. Ниджику смотрит в упор. Джаббер не отводит взгляд. Они оба молчат, пока на фоне смеются студенты, пока музыка грохочет очередную попсу на повторе, пока весь мир вокруг них плывет и качается. Или это только в голове Занки весь мир обрел странную текучесть, начал ощущаться острее и реальнее? Ниджику смотрит на Вонгара, а видит человека, который мог бы быть опасным, если бы не был таким предсказуемым. Он видит стену мышц с вечно прищуренными глазами и искривленными в ухмылке губами, за которыми — не глубина, а привычка защищаться нападением. Видит того, кто научился брать весом, потому что боится, что не возьмет умом. — Воу-воу-воу, парни, полегче, — Вмешивается какой-то парень, почти падая из толпы зевак и становясь между Джаббером и Занкой. — Вы, конечно, здорово кроете друг друга и все такое, но может вам стоит выяснять раунд чисто междусобойчиком? — Да запереть их вдвоем на часик в каком-нибудь чулане, и пусть разбираются, что у кого там больше: извилины, хуй или какие там еще параметры оценки можно придумать. — Добавил какой-то тип из толпы, а в ответ ему начали одобрительно улюлюкать. Идея не вызвала особо восторга у Занки. Это лишь прозвучало как глупый вброс абсолютной бессмыслицы в пучину бесполезной ссоры. Вся эта ситуация слишком затянулась и требовала скорейшего окончания, только вот загвоздка: ни Джаббер, ни Занка, не собирались ретироваться и признавать свое поражение. Они сверлили друг друга взглядом, ожидая, пока следующий сделает ход: как в шахматах, где королем игровой доски будет Ниджику, как в баскетболе, где королем игровой площадки будет Джаббер. Удивительно, насколько велико в человеке чувство азарта и желание иметь чистое превосходство. Особенно под алкоголем. Особенно, когда проигрыш сравним со смертью. — Завершим раунд один на один, Ниджику. И не скули потом, когда проиграешь.

***

— Прекрасно, часик сидите, думаете над своим поведением, а потом мы вас отпускаем, ключики я возьму с собой, не переживайте, — Какой-то старшекурсник, он же дежурный по общежитию, под одобрительные возгласы пьяных студентов толкает в спину Занку и Джаббера в подсобное помещение для хранения уборочного инвентаря. — Давайте, ребятки. Мир, дружба, жвачка. Вы не с той ноты начали. Дверь заскрежетала, прозвучал хлопок, ключ повернулся в замочной скважине, шаги за дверью удалились. Занка охуел. Джаббер устало выдохнул. Пространство вокруг с трудом можно было назвать подсобным помещением: оно едва умещало в себя пару швабр, каких-то треснутых ведер и двух парней, которые не могли стоять, не касаясь друг друга. Ноги переплетались в узком пространстве, колени соприкасались, алкогольное дыхание перемешивалось в затхлом воздухе вокруг. — Мы сдохнем от нехватки кислорода раньше, чем нас отсюда выпустят. — Занка вжался, насколько это было возможно, в стену позади себя, но не сказать, что это возымело особый успех. В подсобке невозможно развернуться, невозможно встать, не касаясь Джаббера. Просто невозможно сосуществовать в этой коробке метр на метр. — Не драматизируй, Занка. — Джаббер тоже старался отодвинуться в сторону, но упирался то в швабру, то толкал ведро ногой, то дреды спадали ему с плеч. — Блять, Вонгар, не беси еще больше, — Занка поднял взгляд на смуглого парня рядом с собой. Освещения катастрофически не хватало, они видели друг друга только за счет полоски света под дверью, никакой лампочки в этом погребельном ящике не предусматривалось. Их лица разделяли сантиметры, во взгляде сквозила ненависть и искрилось любопытство. — Ты мог с самого начала сказать своим дружкам, чтобы прекратили нести хуйню и топить за идею запереть нас здесь. И вот, где мы теперь, блять, находимся? — Не знаю как ты, но я нахожусь рядом с очень маленькой, упрямой и вечно лающей собачкой, не знающей, когда нужно закрыть свою пасть; не знающей, в какой момент доберман может перегрызть глотку чихуахуа. Занка нервно сглотнул. Да, это имело смысл. Да, он слишком много говорит и делает за последний день — на него это совсем не похоже. Обычно он собран, спокоен, уравновешен и умеет просчитывать шаги наперед, потому что весь мир предсказуем настолько, что ему становится скучно. Обычно он не нервничает, невольно прижимаясь своим телом о чужое. Обычно его мысли не путаются от чьего-то тяжелого взгляда. — Мы не добьемся ничего, находясь здесь, — Занка скрестил руки на груди и облокотился на стену позади себя. Жарко. Или он слишком много выпил, или из-за того, что огромное тело рядом с ним источает жар, или помещение оказалось тесным для двоих парней, или все вместе. Но Занке жарко. Он оттягивает ворот водолазки, пытаясь загнать туда хоть частицу прохлады, жадно забирая ее из воздуха тюремной камеры, где Занка оказался запертым с Джаббером. — Это бессмысленно, мы только проедемся еще кучкой оскорблений друг по другу. — Я и не против. — Ты что, мазохист? — А что, если это действительно так? — Тогда я придушу тебя прямо сейчас, лишь бы не видеть наглость на твоей роже. — Обещаешь? Занка опешил. Он уже потерял нить разговора, смысл их постоянных стычек и понимание происходящего. Все вокруг выглядело как дешевый сюрреализм, как попытка смешать воду и масло, как заставить врагов вдруг стать самыми близкими возлюбленными. Ниджику всем своим существом чувствовал рядом с собой Джаббера Вонгара: даже не то, чтобы физически. Он просто находился везде. Рядом в подсобке, глубоко в черепной коробке, на пороге к сердцу. — Слушай сюда, Вонгар, — Голос Занки становится ниже, доходя до полушепота. — Если ты пытаешься превратить весь происходящий пиздец в дешевую психологическую дуэль — брось. Я умнее. Я быстрее соображаю. Я загоню тебя в угол аргументом быстрее, чем ты успеешь сжать кулак. И сейчас единственная причина, почему я этого не делаю — это потому что мне правда жарко, душно, и я хочу выйти отсюда живым, а не потому что ты меня "заинтересовал". Ты жалок, Вонгар. — Занка прерывисто выдыхает, пытаясь не повышать голос и контролировать свое поведение. Он не понимает, действительно ли в помещении стало еще более душно, или только Ниджику испытывает постоянно приливающие волны жара. Джаббер не выглядит так, будто ему хоть что-то доставляет дискомфорт. Наоборот, он лыбится во все свои тридцать два, к сожалению, не выбитых, зуба, и играет со множеством колец на своих пальцах. Занка запускает пальцы в свои волосы, оттягивая их назад: он чувствует, как одежда неприятно липнет к спине, как пот проступает с его лба. Глупее ситуации не придумаешь. Опаснее ситуации не напишешь. — Ну так сделай это. — Джаббер наклонился, почти касаясь дыханием щеки Занки. — Что? — Занка дернулся от внезапно сократившегося между ними расстояния. Он смутно видит Джаббера в темноте, но чувствует каждое его движение, ощущает дыхание и улавливает аромат алкоголя вперемешку с наглой смелостью. — Загони в угол. Давай. Я же сказал — мне может понравиться. — Джаббер мягко касается кончиками пальцев подбородка Занки, слегка надавливает, заставляя того приподнять голову и взглянуть на него. Занка дергается, но не сильно. Джаббер не держит силой — он ведет, поворачивает к себе, заставляет посмотреть вверх — в глаза. И Занка смотрит. Впервые за весь вечер — без защиты, без колкости, без ненависти. — Ты пьян, Вонгар, — Занка упирается руками в приблизившееся тело Джаббера, толкает в крепкую, покрытую жаром грудь, пытаясь сдвинуть его хотя бы на пару сантиметров назад. Ну, конечно, сплетаться телами в душном помещении подсобки, это не в шахматы играть. Тут не просчитать, не предугадать. Не победить. — Творишь полную хуйню. — Я абсолютно трезв, Занка. Ты выжрал мой первый и единственный стакан алкоголя, — Джаббер давит сильнее корпусом в сторону Ниджику, вжимая того в холодную стену позади. — А вот тебе стоило контролировать количество выпитого. Выглядишь как пьяный девственник, впервые оказавшийся с кем-то наедине без шахматной доски. Занка Ниджику не признает, но так оно все и было. Его бесит, что Джаббер читает его как открытую книгу; бесит, что всегда находит, что противопоставить; бесит, что он играется с ним, как с какой-то течной черлидершей из его баскетбольной команды. Бесит настолько, что хочется вцепиться ему в горло. Или в губы. Занка уже не понимает, где заканчивается одно желание и начинается другое. Бесит, что Джаббер даже не старается. Он просто есть — огромный, самоуверенный, всегда способный дать отпор: что в драке, что в споре. И что самое бесящее, так это то, что он прав. Черт возьми, он прав во всем, что касается Занки. И это странно, потому что знакомы они не больше двенадцати часов, из которых десять минут они спорили в аудитории и еще десять минут делят между собой квадратный метр подсобки. Занка ненавидит, что его тело реагирует быстрее мозга. Что когда Джаббер наклоняется слишком близко к уху, сердце пропускает удар не от страха. Жар в подсобке был не от тесноты — Джаббер Вонгар просто стоял рядом, и этого хватило, чтобы у Занки пересохло во рту. Ниджику ненавидит, что анализирует каждое движение Джаббера: что запомнил, как он щурит взгляд; как он смеется; как он играет с колечком в своей губе; как он нервно сжимал край парты во время их первой словесной стычки. Как пахнет металлом, потом, дешевым пивом и чем-то звериным. Примитивным. Занка Ниджику не признается даже перед страхом смерти. Но так оно и было. Он хочет, чтобы Джаббер убрался из его головы, не мешал его спокойному размеренному существованию, не мелькал перед глазами во время очередной шахматной партии. Бесит настолько, что хочется ударить. Бесит настолько, что хочется поцеловать, просто чтобы он заткнулся. Бесит настолько, что Занка уже не уверен, какое желание первое, какое второе, и есть ли между ними разница. Он хочет, чтобы Джаббер проиграл. Но для этого Занке пришлось бы не играть. А он играет. Потому что остановиться уже не может. И хуже всего — Джаббер Вонгар это знает. Знает и улыбается так, будто игра уже закончена, мяч в кольце и он выиграл. А Занка все бегает по игровой площадке и делает вид, что не услышал финального свистка. — Ты даже не представляешь, Вонгар, насколько жалко выглядит человек, который привык брать наглостью, а не умом. Ты никогда не выигрывал по-настоящему. Тебе просто везло, что рядом не было того, кто может думать. — Занка бьет. Не кулаком — он расчетливее. Бьет словами, выплевывая их прямо в дохуя самоуверенное лицо напротив. — Думать? — Джаббер смеется тихо, почти беззвучно, и этот смех вибрирует в воздухе между ними, оседая липкой привязанностью на коже Занки. — Ты прямо сейчас думаешь, Занка? Или пытаешься убедить себя, что тебе жарко от духоты, а пульс скачет от ненависти? Занка замирает. Потому что Джаббер, как бы не заебалось это признавать, был снова прав. Потому что в Ниджику все кипит, но это не ярость и не гнев, это что-то, что Занка привык глушить логикой, раскладывать по полочкам, анализировать, делать вывод о том, что это чувство невыгодно, нерационально, небезопасно. Но в этой клетке из швабр и ведер нет места рациональности. Здесь только Джаббер Вонгар. Его запах. Его жар. Его пальцы, все еще касающиеся подбородка Занки — легко, почти невесомо, которые можно легко оттолкнуть. Но они все еще на месте. Занка все еще не оттолкнул. — Отпусти. — Голос Занки сел, превращаясь в хрип. В приказ. В мольбу. — Не хочу, — Джаббер наклоняется еще ниже, лбом почти соприкасаясь со лбом Занки. Дреды падают на их лица, делая пространство вокруг них еще теснее. Еще интимнее. — Скажи что ты чувствуешь, Занка Ниджику. Только один раз. Я не буду смеяться. — Я чувствую, что хочу одеть это гребанное ведро тебе на голову, — Шипит Занка, но его руки больше не упираются в широкую грудь напротив в попытке оттолкнуть. Его пальцы дрожат, зависают в воздухе, не знают куда податься. Оттолкнуть? Притянуть? Все-таки одеть ведро на макушку из копны растрепанных дредов? — Я чувствую, что ты — самая большая ошибка моего вечера. Самый громкий. Самый тупой. Самый... — Самый? — ...правильный. Блять. Тишина взрывается. Не звуком — напряжением. Воздух вокруг будто стал гуще, грудная клетка отказывалась выполнять свою прямую функцию, полоска света под дверью завибрировала. Все стало каким-то странным. Слишком явным и живым. Мир вокруг затрещал по швам, когда Джаббер медленно, очень медленно проводит большим пальцем по нижней губе Занки. Провокация. Флирт. Угроза. Все вместе и ничего из этого. — Скажи "нет", — Голос Джаббера опустился до хриплого шепота, до интимной близости, до страха прервать момент. — Только скажи и я перестану. И мы забудем все, что было в этой подсобке. Занка молчит и считает собственные удары сердца. Он смотрит на Джаббера, а видит опасность, отсутствие логики и невыносимое притяжение. Ниджику понимает, как невероятно его заебало держать все под контролем, просчитывать наперед, вести игру и быть всегда настороже. Он строил себя как идеальную машину: никаких лишних эмоций, никаких сентиментов. Каждое утро — план, каждый вечер — анализ, каждый разговор — уже просчитан и итог известен. "Как же все заебало", — только и проносится в голове Занки, когда он сам двигается вперед. Занка вцепляется в дреды Джаббера, притягивает к себе ниже и ближе, жадно, с ненавистью, с желанием. Он ударяется губами о чужие, чувствует холод металла на пирсинге, чувствует горячее дыхание парня напротив. Занка не умеет целоваться — он знает это по своей проклятой аналитической привычке раскладывать все на составляющее. Он никогда не тренировался, не искал, не хотел. Были поцелуи — дежурные, сухие, просчитанные, потому что просто надо. Занка чувствует, как рука Джаббера смещается с его лица ниже — на талию; чувствует, как его губы растягиваются в улыбку; чувствует, как он углубляет поцелуй. Занка не был готов к языку, ворвавшемуся слишком резко, слишком внезапно и слишком пьяняще приятно. Секунда замешательства, вторая. Занку накрыло волной невероятного жара и непонимания: две точки касания, две влажные линии скользят по его губам, по его языку, поглощая стоны протеста — сверху и снизу, обволакивают, разделяют, путают фигуры белые с черными. — Что за хуйня... — Ниджику отрывается от Джаббера, оттягивая его за дреды и смотрит в смуглое лицо напротив. Джаббер хищно улыбается, взгляд помутнен от похоти и желания, и он демонстративно высовывает язык. Сплит. Гребанный сплит языка. — Что, мистер плохое отношение, никогда не целовался с кем-то, у кого есть что-то интересное? — Джаббер сильнее сжал пальцы на талии Занки, холодный металл колец впился в горячую кожу блондина, создавая слишком резкий, слишком дурманящий контраст. — Надеюсь, у тебя есть еще, чем меня можно удивить. — Звучит как вызов. А Джаббер не привык давать заднюю. И в этом раздвоенном языке — еще один пирсинг. Маленький шарик на кончике одной из расщепленных половинок. Занка чувствует его как перекатывающуюся горошину, как точку давления, которая касается то его неба, то внутренней стороны щеки, то сплетается с его собственным языком. Это странно. Непривычно. Металл и плоть. Холод и жар. Нельзя и категорически нельзя. Занка не может думать. Мысли рассыпаются, как фигуры от удара по шахматной доске. В голове — только ощущения. Только этот танец двух языков — точнее, двух с половиной, потому что раздвоенный язык Джаббера работает как два отдельных инструмента для сексуальных пыток. Одна половинка гладит, вторая — дразнит. Одна настаивает, вторая — отступает. Одна — горячая, вторая — чуть прохладная за счет пирсинга. Это слишком. Это выше сил и возможностей Занки. Он не учился целоваться с человеком, у которого язык разорван надвое и украшен металлом. В учебниках по шахматам об этом не пишут; в его идеальных схемах нет такой переменной. Руки Занки, предательски дрожа, скользят по плечам Джаббера — широким, твердым, обжигающим даже через ткань футболки. Они сжимаются, вцепляются, тянут ближе — туда, где уже нет расстояния, где их разделяют только вздохи и металлический привкус крови. Пирсинг на губе — скользит по коже Занки, когда Джаббер отстраняется на миллиметр, чтобы вдохнуть, а потом снова втягивает нижнюю губу Занки в рот, прикусывает вместе с металлом. Кольцо задевает зубы — сначала Джаббера, потом самого Занки, когда он, повинуясь какому-то дикому, непросчитанному, слишком примитивному инстинкту, кусает в ответ. Тянет кольцо на себя. Чувствует, как натягивается чужая губа, как Джаббер выдыхает — резко, хрипло, с матом, который теряется где-то в горле. — Занка, блять... — Шепот в самый рот, вибрация от голоса передается через язык, через раздвоенные кончики, через шарик пирсинга, который сейчас упирается в основание языка Занки. — Нихуя ты не пай-мальчик за шахматной доской. И Занка, который всю жизнь боялся только одного — потерять контроль, — сдается без боя. Потому что в этом плену, в этой темноте, в этом запахе, в этом металле на губах — он впервые чувствует себя свободным. На своем месте. Два парня в раскаленной горячим дыханием подсобке для уборочного инвентаря, которые, наверное, уже давно должны были задохнуться. Но дышится почему-то легче, чем когда-либо. Пирсинг царапает небо — Занка стонет в чужой рот. Раздвоенный язык скользит по его зубам — Занка вздрагивает. Металлическое колечко застревает между их губами на секунду, и это ощущение — быть соединенными кусочком стали — почти неприличное. Слишком интимное. Джаббер убирает одну руку с затылка Занки и проводит пальцами по его щеке — грубо, мозолисто из-за баскетбольного мяча, контрастно к нежности жеста. Большим пальцем нажимает на уголок губ, размыкая поцелуй ровно настолько, чтобы прошептать: — Если бы я знал с самого начала, какой ты, то ты бы не мог сидеть на заднице уже с первого учебного дня. — Джаббер смотрит на Занку и не может поверить собственным глазам. Некогда уложенный маллет растрепался и выбился из укладки, щеки порозовели, глаза полуприкрыты, губы блестят от поцелуя, водолазка задралась на талии и оголила впалый живот. Занка Ниджику утром в лекционном зале — весь из себя холодный, строгий, рассчетливый, и Занка Ниджику в темной подсобке — горячий, страстный, готовый на все. Этот гребанный контраст сносит башню Джаббера похлеще любой дури, которую он только пробовал. Джаббер поглаживает уголок губ Занки большим пальцем, слегка надавливая — просто прощупывает границу дозволенного, пытается понять, когда шахматист сломается. Но он не ломается. Занка поднимает взгляд из-за полуприкрытых век, улыбается и облизывает смуглый палец от основания, где красуется металлическое кольцо, до самого кончика, выбивая из Джаббера прерывистый вздох. Вонгар прикрывает глаза, пытаясь совладать с собой, с выкрашенным в пепел парнем напротив, с химией между ними. Совладать не получилось. Джаббер запускает большой палец в горячий и влажный рот Занки, надавливает на язык, тянет за внутреннюю сторону щеки, размыкая губы шире. Вонгара ведет. Ниджику ведет. Занка вбирает в себя палец Джаббера, обволакивает языком со всех сторон, горячее дыхание опаляет смуглую кожу — и все это, не разрывая зрительного контакта. Они смотрят друг на друга, изучают, прощупывают границы, читают в чужом взгляде желание. Запрет. Разрешение. Джаббер замирает ровно на три удара сердца. А потом — срывается. Срывается так, как срываются с цепи, как бросаются в прорыв, как забивают победный мяч, когда уже нечего терять. Он хватает Занку за бедра — резко, собственнически, пальцами вминаясь в острые кости сквозь тонкую ткань брюк. Сдвигает вплотную к прохладной стене позади, заставляя тело выгнуться дугой навстречу. Занка дергается — инстинктивно, по привычке сопротивляться, но Джаббер не отпускает. Он запрокидывает голову Занки за волосы, натягивая маллет так, что обнажается линия шеи — бледная, слишком тонкая для парня, с бьющейся под кожей веной. — Помнишь, что я говорил? Не скули, когда проиграешь. — Джаббер ловит рассеянный взгляд Занки. Именно сейчас фигуры идеально стоят на шахматной доске, именно сейчас баскетбольная площадка вибрирует от напряжения. И целует туда — в шею, в эту треклятую пульсирующую точку, где можно прощупать жизнь. И смерть — для их недолгой ненависти. Губами, кончиком раздвоенного языка, который проводит дорожку вниз по сонной артерии, а потом пирсингом задевает ключицу, выглядывающую из-за растянутого ворота водолазки — Джаббер делает все, чтобы только этот несчастный квадратный метр вокруг них заполнился непристойными звуками. Занка не может молчать. И он правда старается не скулить, не стонать, не дышать слишком часто от переполняющего чувства возбуждения и удовольствия — хотя бы назло Джабберу. Но выходит, мягко говоря, сомнительно. — Вонгар, ты все-таки такой наглый, мерзкий, паршивый... — Занка шипит, когда Джаббер болезненно кусает его за ключицу, когда втягивает тонкую кожу на его шее, оставляя багровый след, когда пальцы до боли сжимаются на его бедрах. — Да, это все было, придумай что-нибудь новое, Занка. Я знаю, у тебя хватит мозгов накинуть еще парочку грязных словечек. Руки Джаббера скользят под водолазку — грубые, горячие ладони на голой коже спины, и Занка выгибается от этого контраста: мозоли от баскетбольных тренировок, шершавые подушечки пальцев, металл колец, оставляющий холодные дорожки на пояснице. Джаббер изучает его. Позвонок за позвонком, ребро за ребром, каждый миллиметр этой вечно напряженной, худой, уставшей постоянно быть идеальной спины. Темнота не двигается. Швабры стоят в углу, ведро валяется на боку, кто-то пьет пиво за дверью и ржет над несмешной шуткой. И так не хочется, чтобы староста вспомнил о существовании ключей от подсобки. Так не хочется, чтобы кто-то вспомнил о существовании Занки Ниджику и Джаббера Вонгара. Для них двоих — весь мир уместился на квадратном метре бетонных стен. Отметка кислорода в подсобке стремительно опускалась к нулю. Или нет — Занка перестал его замечать. Потому что дышать Джаббером, вдыхать Джаббера, задыхаться Джаббером — этого более, чем достаточно. Водолазка неприятно липнет к телу, мешается, колется, никогда еще не казалась настолько неуместной и ненужной вещью. — Сними это. — Занка бесится от наличия слишком большого количества одежды на нем, указывая на водолазку и оттягивая ее ворот. Джаббер усмехается в шею, целует ключицу, кусает плечо через тонкую ткань. — Раздевайся сам, Ниджику. Я не прислуга. Хотя и это мы тоже попробуем. Занка смотрит на него в темноте. У него есть три секунды, чтобы обидеться, оскорбиться, сказать что-то колкое, оттолкнуть, сделать вид, что ничего не было. Но он смеется. Тихо, надрывно, как человек, который только что понял: притворяться больше не перед кем. Да и незачем. И тянет водолазку через голову сам. Темнота не прячет — она обнажает. Джаббер видит его таким, каким никто не видел: бледная кожа, острые ключицы, тонкая талия, ребра, которые можно пересчитать. Никакого рельефа, никакой силы, только углы и нервы. Только идеально симметрично расчерченная шахматная доска. Только выверенность, заточенная до перфекционизма. Но сейчас Занка не стыдится. Да и не смог бы при всем желании, потому что Джаббер смотрит на него, как на что-то священное, и это так неправильно, так нелогично, так странно, что Занка не знает, хочет он плакать или смеяться. — Твоя очередь. — Выдыхает Занка, касаясь кончиками пальцев края майки Вонгара. — Я сделал свой ход. — Так мы все это время в шахматы играли? — Джаббер хрипло смеется и стягивает майку одним движением — широкие плечи, темная кожа, татуировка на левом предплечье, которую Занка разглядит только завтра утром. И потом еще вечером. И потом очередным утром. А сейчас есть только жар. Только контраст их тел: светлый и смуглый, хрупкий и мощный, холодный и жаркий. Джаббер снова вовлекает Занку в поцелуй — медленно, вкрадчиво, давая привыкнуть к пирсингу, к раздвоенному языку, к металлу и огню. Вкладывает в поцелуй всю нежность, на которую способен слегка фриковатый, слегка наглый, слегка отбитый Джаббер Вонгар. Он не гарантирует, что делает все правильно, как нужно, как заведено. Но делает это с теми желанием и страстью, которые может дать. Которыми может безвозмездно поделиться. А руки его тем временем расстегивают ширинку Занки, тянут ткань вниз, освобождая от грубой ткани джинс. И когда жаркие пальцы с холодным металлом колец смыкаются вокруг члена — Занка выгибается дугой, упираясь затылком в стену, потому что это слишком. Слишком хорошо. Слишком давно он никого не подпускал, слишком давно никто не смотрел на него так, будто он — целая вселенная. — Вонгар... — Стонет Занка, вцепляясь в его плечи, оставляя полумесяцы ногтей на темной коже. — Вонгар, блять, я сейчас... — Не сейчас, — Джаббер сжимает у основания, останавливая, заставляя Занку заскулить от разрыва между "почти" и "еще нет". — Мы только начали, Ниджику. Терпи. Давай это не будет самая короткая партия в твоей жизни? — Ненавижу тебя. — Выплевывает Занка, и в этом "ненавижу" — столько желания, что хватило бы на десять жизней. — Ага, — Джаббер усмехается, опускаясь на колени. Почему-то. — Сейчас ты захочешь меня чуть больше. И когда Занка понимает, что Вонгар собрался делать — выдыхает весь воздух разом. — Ты... Блять, нет-нет-нет, остановись... — Занка тянется руками к темным дредам, устроившихся между его ног, но язык Джаббера уже касается головки. Раздвоенный. Влажный. С прохладным пирсингом, который обводит венку, спускается по стволу, дразнит, сводит с ума. Занка забывает, как дышать. Это — небывалое. Никто никогда не делал этого с ним. Никто не опускался на колени. Никто не смотрел снизу вверх с таким обожанием, будто Занка Ниджику — единственный человек на земле. Джаббер вбирает его член в рот — медленно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть к температуре, к давлению, к пирсингу, который скользит по всей длине. Раздвоенный язык работает с двух сторон одновременно — обволакивает, массирует, исследует. А металлический шарик на кончике касается самой чувствительной точки — под головкой — и у Занки темнеет в глазах. — Господи... — Вырывается неконтролируемо. — Откуда ты... Как ты... — Занка понимает, что он издает слишком много звуков — от толпы пьяных студентов их защищает только полукартонная дверь на хлипких петлях. Занка закусывает губу, почти до крови, зарывается руками в чужие дреды — делает что угодно, лишь бы замолчать, перестать дышать, перестать существовать в этом квадратном метре разврата и похоти. Джаббер не отвечает. Он занят делами поинтереснее и поважнее. Одна рука сжимает основание, вторая — гладит внутреннюю сторону бедра Занки, поднимается выше, сжимает. А рот — горячий, влажный, бесконечный — делает то, о чем Занка не мог даже мечтать. О чем боялся даже думать. Пирсинг царапает — и от этого Занка стонет громче, чем хотел бы, моментально проклиная себя за это. Хватает Джаббера за дреды, просто не зная, куда ему деться еще, куда податься и что чувствовать. Можно ли вообще ему испытывать все эти ощущения? Законно ли вообще испытывать что-то настолько ошеломляющее? — Ты в порядке? — Джаббер отстраняется от члена Занки, давая тому время на передышку, на попытку совладать с остатками гордости, размазанными чужими слюнями по члену. — Хочешь еще? — Нет, — Занка запутался, задышал чаще, прерывисто, пропуская выдохи и удары сердца. — То есть да. Блять, Вонгар, хватит хуйней страдать, выеби меня уже. — Какой плохой мальчик, — Джаббер поднялся с колен, оттряхнул несуществующую пыль с поверхности джинс и навис над Занкой. — Кто научил тебя таким плохим словам? — Сейчас шутками про мамку твою обменяемся, или когда закончим? — Занка потянулся к шее Джаббера, больно укусил у основания плеча, запустил свои тонкие холодные пальцы под резинку спортивных штанов Вонгара, выбивая из того хриплый и протяжный рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий. Джабберу повторять дважды не нужно. У них нет ни смазки, ни презервативов, только слюна, поджимаемое время и непреодолимое желание двух разгоряченных парней. Джаббер подготавливает Занку пальцами — недостаточно долго, как того бы хотелось, терпеливо, несмотря на то, что сам уже твердый, как камень. Первый палец упирается ко входу, мягко массируя пространство, выбивая редкие, сдерживаемые стоны. Второй входит туже — Занка кусает губу до крови, вжимается в бетонную стену позади, тихо скулит, потому что это больно и странно, и тесно, и слишком, и недостаточно. — Терпи, — Повторяет Джаббер, вводя третий палец. — Терпи, малыш, скоро будет хорошо. — Не называй меня малышом...Это мерзко... — Занка шипит, но голос его ломается на полуслове, когда пальцы Джаббера находят ту самую точку, от которой всё тело выгибается дугой, бросает в жар, а потом сразу в мелкую дрожь, до звездочек в глазах и трясущихся коленок. Занка не знал, что такое возможно. Что он может ощутить что-то подобное. — О, — выдыхает Джаббер в самую шею Занки, и в его глазах — дикий, первобытный огонь. — Нашел. Джабберу кажется, что он мог бы провести в этом положении целую вечность — лишь бы этот момент никогда не заканчивался. Видеть, как Занка Ниджику, тот самый Занка из лекционной аудитории, тает на его пальцах, расплывается в блаженной улыбке, закатывает глаза и безуспешно старается сдержать вырывающиеся с его губ стоны. — Готов? — шепчет Джаббер у самых губ. — Просто сделай это, — Занка поднимает взгляд на Джаббера, а видит перед собой взлохмоченные дреды, проступающие капли пота на лбу, слышит сбивчивое дыхание, чувствует упирающийся член в его бедро. — Или я сделаю сам. — Слишком много хочешь, малыш. — Сказал же, не называй меня... — Джаббер обрывает Занку на полуслове, оборачивая его лицом к стене и задом к своему паху — резко, неожиданно, выбивающе воздух. — Постарайся не откинуться от удовольствия слишком быстро. Занка прижимается щекой о холодные бетонные стены, опирается дрожащими ладонями, но не сопротивляется, не отказывает — послушно ждет. Джаббер входит. Медленно. Сантиметр за сантиметром, и Занка вскрикивает — не от боли. От полноты. От ощущения, как что-то огромное, живое, горячее заполняет его до краев, до звезд в глазах. — Блять, — стонет Джаббер, упираясь лбом в плечо Занки. — Какой же ты тесный, Занка. — Не... разговаривай... — Выцеживает Занка сквозь зубы. И сам начинает двигаться — вжимает таз, насаживаясь глубже, отчаяннее, бесстыднее. Они находят ритм. Грязный, рваный, неидеальный. Джаббер толкается резко, глубоко, вколачивая Занку в бетон, и тот царапает ногтями стену, закусывает костяшки пальцев, приглушая стоны. В подсобке жарко, душно, пахнет потом, сексом, чем-то первобытным. Ведро то и дело норовит закатиться под ноги, и постоянно оказывается отфутболенным ногами баскетболиста (какая ирония), швабры валяются под ногами, но им плевать. Кажется, что ничего не может им помешать. Кажется. — Сильнее, — Требует Занка, запрокидывая голову. — Сильнее, черт тебя дери. Звук шагов раздался у самой двери в подсобку, скрывавшей их от пьяной университетской тусовки. Звук ключей, пытавшихся воткнуться в замочную скважину, раздраженный мат старосты по ту сторону, который никак не мог попасть в маленькое отверстие. Звонкий смех студентов. Занка и Джаббер на секунду замерли, бросив встревоженный взгляд друг на друга. Секунда, вторая. Еще пара мгновений — и к ним вломится толпа отбитых, накуренных, пьяных студентов, заперших их здесь. Занка теряется: сначала в удовольствии, затем в панике. Нельзя. Нельзя, чтобы их увидели. И Джаббер это понимает. Он не позволит каким-то кретинам по ту стену забрать его трофей — его Занку. Вонгар подхватывает ногой упавшую швабру, перекидывает ее в руку и за мгновение до открытия двери всучивает ее между дверной ручкой и стеной, блокируя возможность приоткрыть дверь. — Что за хуйня... — Раздается голос старосты по ту сторону. — Чуваки, дверь заело, вы там живые еще? Занка выдыхает. В глазах Джаббера начинают плясать чертики. — Сильнее, говоришь? — Шепчет Джаббер в самое ухо Занки, сжимая его бедра в своих пальцах, и делает резкий толчок, выбивая из Занки воздух. Джаббер повинуется — вбивается так, что у Занки темнеет в глазах. Один толчок, второй, третий — и мир схлопывается до точки. До той точки, где они оба — только плоть, только ритм, только "ближе-сильнее-глубже-не-останавливайся". И Занку мажет, ведет, глючит — он старается заткнуть себя всем, что только можно — кусая себя, затыкая себе рот, что угодно, лишь бы стать тише. Незаметнее. Потому что здесь, в тесном квадрате подсобки, его имеют сзади с чудовищной силой, а за тонкой дверью — толпа людей, которым явно не нужно знать, что тут происходит. А этот гребанный Джаббер Вонгар... Блять, этот гребанный, мерзкий, отвратительный, совершенно охуенный Джаббер Вонгар — нарочно сильнее вдалбливает Занку в стену, нарочно пытается выбить из него стоны, нарочно играет с ним, зная, что их могут спалить. Но Ниджику ничем не лучше. Он тащится от того, что его могут засечь. Тащится от того, как это все неправильно, грязно, мокро, непристойно — так, как она никогда бы не поступил. — Все путем, староста, — Джаббер выкрикивает толпе по ту сторону, сжимая грубые пальцы на шее Занки. — Кажется, слегка заклинило, — Кричит он куда-то в сторону двери. — Ох, Занка, только посмотри, что ты сделал со мной? — Гортанно произнес Джаббер, опускаясь до шепота, в очередной раз вдалбливая Занку в стену тесного подсобного помещения мощным толчком бедер и кусая блондина за плечо. Ответа Вонгар не ждал, ведь знал, что ничего внятного не получит — его пальцы крепко сжимали горло Ниджику, перекрывая воздух настолько, чтобы тот задыхался тихими, прерывистыми стонами, слышными только им двоим. Нельзя позволить, чтобы люди за стеной услышали, как некогда холодный, неприступный и весь из себя дерзкий чемпион по шахматам сам насаживается на член капитана баскетбольной команды. Как он сам раздвигает ноги шире, как выгибает спину, подставляясь глубже, скулит от удовольствия и изнывает от желания. Нельзя, ни в коем случае нельзя. — Блять, почему я слышу только тебя, Вонгар? Ты прикончил Занку? — Кричит какой-то парень, предположительно, напарник по баскетбольной команде Джаббера. — Все нормально, — Занка едва расцепляет сомкнутые на его шее пальцы Джаббера, старается выровнять дыхание и показаться, только показаться, невозмутимым. — Найдите, чем можно снести... Замок... — Занка запинается на половине фразы, чувствуя, как пальцы Джаббера смещаются с бедер на его член, двигаясь в такт толчкам. Невозможно. Джаббер невозможно, на голову, напрочь, наглухо отбитый фрик. — Не уходите... Ай, блять, да куда вы уйдете, — Слышно, как староста запихивает ключи в карман. — Подождите десять минут, мы сгоняем за чем-нибудь. — Не торопитесь... — Только и успевает выплюнуть Джаббер, после чего послышался странный смех за дверью и удаляющиеся шаги. Занка извивается под Джаббером, колени дрожат каждый раз, когда Джаббер толкается особенно глубоко и проводит пальцем по нежной области под головкой члена. Занка чувствует вес Вонгара, наваливающийся на него сверху; чувствует холодные кольца и горячие пальцы на бедрах и члене. Чувствует Джаббера. Всем телом. Разумом. И сердцем. — Ты же понимаешь, что они могли нас засечь? — Занка оборачивается через плечо и встречается с беснятами в глазах Джаббера. — А ты не почувствовал, как у меня встал сильнее, когда они чуть не вошли? — Джаббер проводит носом по щеке Занки, вовлекая в мокрый, мазанный поцелуй. — Ты псих... Пирсинг Джаббера касается губы Занки, и он ловит его ртом, втягивая, кусая, заставляя Вонгара стонать в поцелуй. А раздвоенный язык проникает в рот, и это ощущение — быть заполненным везде. Сверху и снизу. Снаружи и внутри. Джаббер углубляет поцелуй, вжимая Занку в стену с такой силой, что бетон впивается в ключицы, оставляя следы пыли и чувство холода. Рука на горле Занки смещается выше — пальцы сжимают челюсть, размыкая губы шире, чтобы раздвоенный язык мог проникнуть ещё глубже. Пирсинг царапает нёбо, и Занка мычит в чужой рот — громче, чем хотел бы, громче, чем безопасно. — Тише, — Выдыхает Джаббер ему в губы, не прекращая движений бедрами. Каждый толчок — размеренный, глубокий, жестокий в своей неторопливости. — Или ты хочешь, чтобы они вернулись и услышали, как их звездный шахматист кончает на члене капитана? Занка хочет ответить что-то острое, что-то, что восстановит баланс сил, вернёт его на привычную территорию превосходства. Вместо этого из горла вырывается скулёж — высокий, постыдный, абсолютно неподконтрольный. Джаббер улыбается в его шею, и Занка чувствует эту улыбку кожей: влажную, наглую, победоносную. — Вот так, — Шепчет Вонгар, вдавливая его таз в стену, меняя угол так, что каждый толчок теперь бьёт прямо в ту самую точку, от которой у Занки подкашиваются колени. — Вот так я хочу тебя слышать. Занка вцепляется ногтями в бетон, не находя опоры. Его пальцы скользят по холодной стене, оставляя белые полосы. Джаббер перехватывает его руки, заводит за спину, сжимает оба запястья в одной ладони — грубо, собственнически, так, что кости хрустят. — Скажи, что хочешь, — Требует Джаббер, сжимая его запястья сильнее, толчком прижимает Занку обратно к стене. Грудь в бетон, соски царапаются о шершавую поверхность, и от этого — от смеси боли и удовольствия — у Занки темнеет в глазах. — Скажи, чего ты хочешь, Ниджику. — Тебя, — Слово вырывается прежде, чем Занка успевает его проглотить. — Размазать о стену и наблюдать за этим. Это неправда. Это абсолютная, неопровержимая, сокрушительная ложь. Занка Ниджику никогда не хотел никого так, как хочет этого смуглого, наглого, бесконечно раздражающего баскетболиста, который сейчас двигается внутри него с той же неумолимой точностью, с какой Занка двигает фигуры на доске. Только сейчас фигуры — их тела. И Джаббер выигрывает. Легко. Без единого усилия. — Я тоже хочу тебя, — Отвечает Джаббер, и в его голосе нет насмешки. Ни капли. Только жадность. — Просто долбить, без всей этой хуйни с ненавистью, которую ты пытаешься навязать. Он наклоняется, кусает плечо Занки — в то самое место, где шея переходит в лопатку. Кусает до крови, до металлического привкуса, и тут же зализывает рану раздвоенным языком, проводя двумя горячими дорожками по позвоночнику. — Я сейчас, — Выдавливает Занка, и его тело начинает дрожать мелкой, судорожной дрожью, ногти заскрежетали по стене, спина выгнулась в пояснице. — Джаббер, я сейчас, блять, если ты не... — Не смей, — Джаббер сжимает основание его члена, останавливая разрядку. — Не смей без меня. — Садист, — Занка царапает стену, пытаясь найти хоть какую-то опору, чтобы не рухнуть. Ноги не держат. Колени подгибаются. Но Джаббер держит его за бедра, не давая упасть, вколачиваясь с какой-то первобытной, животной силой. — Ты ебанный садист. — Ох, Занка, ты еще не знаешь, как же ты ошибаешься... Фраза обрывается на середине. Потому что Занка кончает. Тихо, со слезами на глазах, вжимаясь лицом в холодный бетон. Кончает от резкого, глубокого толчка Джаббера, который пробивает его насквозь, до самых кончиков пальцев, до макушки, до той точки, где кончается логика и начинается чистый, неподдельный экстаз. Сперма заливает пальцы Джаббера и холодную стену перед Занкой, и это грязно, и это стыдно, и это самое прекрасное, что он когда-либо чувствовал. А Джаббер всё толкается, всё двигается внутри него, такой твёрдый, такой горячий, такой бесконечный. Его стон — низкий, рычащий — разрывает тишину подсобки, и он кончает следом, заливая Занку изнутри, наполняя его до краёв, до невозможности дышать. Они замирают. Джаббер не выходит. Обвивает руками талию Занки, прижимает к себе, вжимает в стену так, что между ними не остаётся ни миллиметра. Дышит в затылок. Проводит носом по мокрой шее. Целует позвонок за позвонком, спускаясь ниже, собирая языком капельки пота. — Ты в порядке? — Голос Джаббера — хриплый, уставший, нежный. Странно нежный для того, кто только что вколачивал Занку в бетонную стену. Занка не может говорить. Он просто кивает, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Или пот. Какая разница, если ему чертовски хорошо. Джаббер медленно выходит, и Занка вздрагивает от пустоты. Оборачивается. Смотрит на Вонгара — на его растрёпанные дреды, на блестящие от пота плечи, на пирсинг в губе, прикушенный от напряжения и слегка кровоточащий. Господи, сколько же биологических жидкостей будет оставлено в этой подсобке. — Ты плачешь? — Спрашивает Джаббер, и в его голосе — паника. Настоящая, неподдельная паника. — Не привык, что меня так... — Занка замолкает, подбирая слово. — Так берут. — А как тебя брали раньше? Занка смотрит ему в глаза. В темноте подсобки они кажутся ледяными, бездонными, опасными. — Никак, — честно отвечает он. — Я никого не подпускал так близко. И тебя не собирался. Джаббер медленно выдыхает. Потом тянется — осторожно, будто Занка может разбиться — и вытирает большим пальцем солёную дорожку на его щеке. — Тогда запомни, — Говорит он, касаясь своим лбом лба Занки. — Я — первый. Я — единственный. И я, блять, никуда не уйду, даже если ты начнёшь размахивать своими шахматами и кричать, что просчитал меня на десять ходов вперёд. — А я уже просчитал — Занка улыбается — первый раз за вечер не колко, не насмешливо, а просто. Устало. Счастливо. — Ты проиграл, Вонгар. — Это как? — Джаббер выгибает бровь. — Ты влюбился в меня. А я — нет. Счёт не в твою пользу. Джаббер смотрит на него секунду. Вторую. Третью. А потом смеётся — громко, раскатисто, запрокидывая голову. И в этом смехе — столько облегчения, столько счастья, что у Занки сжимается сердце. — Занка Ниджику, — говорит Джаббер, всё ещё смеясь. — Ты — ужасный лжец. И целует его. Не страстно, не требовательно. Нежно. Так, будто у них впереди — тысяча ночей, тысяча подсобок, тысяча возможностей научить друг друга чувствовать. Джаббер поднимает с пола водолазку Занки, помогает надеть — аккуратно, стараясь не касаться красных следов на коже, оставленных им же в порыве страсти. Поправляет ворот, убирает выбившуюся прядь за ухо. Помогает застегнуть непослушный замок на джинсах. — Приведи себя в порядок, — Говорит Джаббер, вытирая собственные спортивные штаны подвернувшейся тряпкой и передает ее Занке. — Не хочу, чтобы они думали, что я с тобой сделал что-то плохое. — А что ты со мной сделал? — Занка принимает тряпку и медленно, всё ещё дрожащими руками, вытирает живот, стену перед собой. — Лучшее, что случалось с тобой за последние годы, — Джаббер не спрашивает. Утверждает. Слишком нагло, слишком смело. Но он только так и умеет. — И я сделаю это снова. Как только ты скажешь. Занка смотрит на него. На этого невозможного, невыносимого, совершенно охуенного человека, который перевернул его мир с ног на голову за двенадцать часов. И понимает: он не хочет, чтобы мир возвращался в исходное положение. — И как мы объясним этим пьяницам, почему мы красные, растрепанные и до непозволительности довольные? — Занка кинул тряпку в ведро, пригладил выбившиеся из маллета прядки волос и скрестил руки на груди. Как тогда, в лекционном зале, когда они спорили о примитивности физической силы — не больше двенадцати часов назад. — Малыш, если у тебя еще остались силы говорить, то я прямо сейчас заколочу эту дверь швабрами и трахну тебя еще раз. — Джаббер бросает в Занку искрометную улыбку, обнажая клыки, пирсинг на губе и поправляя кольца на своих пальцах, сместившиеся на пару фаланг дальше, чем нужно. — Ты невыносим. Перестань меня так называть. — Детка? Сучка? Я могу еще накинуть. — Мамке своей накинь. — Занка, придумай что-нибудь новое, шутки про мамок стали неактуальны после четырнадцати лет. — Тебе это ебырь твоей мамки подсказал? — Ты невыносим.