Кое-что одолженное, кое-что трахнутое

Хрустальные люстры, свисающие с потолка, как застывшие водопады, заливали банкетный зал таким ослепительным светом, что Чонгук на мгновение зажмурился. Вокруг гудел улей. Тихий, приличный, благородный улей, где вместо жужжания — шелест шелка, тихий перезвон бокалов и сдержанный, воспитанный смех. Чонгук ненавидел такие места. Воздух здесь был слишком разреженным, пропитанным запахом дорогих духов и лицемерия. Все улыбались друг другу так, словно только что вышли из храма, хотя он был уверен, что половина этих сияющих господ с удовольствием перегрызла бы друг другу глотки за лишний процент в годовом отчете. Но Джису была его подругой. Хорошей подругой. И Чонгук, конечно, был за нее искренне рад. Почти так же искренне, как он был рад перспективе сожрать фуа-гра, которое он заприметил на одном из столов. А еще вон те крошечные тарталетки с черной икрой и лобстеры в сливочном соусе. Ради такого пиршества можно было и потерпеть пару часов в этом террариуме единомышленников. Он уже прикончил пятую тарталетку, запивая ее шампанским, которое кто-то любезно оставил на его столике в углу, и лениво оглядывал толпу. Все как всегда. Мужчины в идеально скроенных костюмах обсуждали котировки акций. Женщины в платьях, стоящих как его годовая зарплата, сравнивали бриллианты. Скука смертная. Он уже прикидывал, как бы незаметно стащить целую тарелку с устрицами и спрятаться с ней где-нибудь на балконе, когда его взгляд зацепился за одну фигуру у центрального стола. И мир сузился. Воздух вышибло из легких. Тарталетка, которую он подносил ко рту, замерла на полпути. Шампанское в горле встало колом. Там, в свете хрустальных люстр, стоял он. Тэхён. В безупречно сидящем темно-синем костюме, который, казалось, был сшит из ночного неба. Белоснежная рубашка подчеркивала аристократическую бледность кожи. Длинные, иссиня-черные волосы были собраны в низкий, элегантный хвост серебряной заколкой. В руке он держал бокал шампанского, и его длинные, тонкие пальцы обхватывали тонкую ножку так, что у Чонгука свело зубы. Он изменился. Стал жестче, острее. В уголках глаз залегли едва заметные морщинки, но они лишь добавляли его лицу какой-то хищной, холодной красоты. Он вежливо улыбался какому-то седому старику, кивал, но его глаза... его глаза оставались ледяными. Кровь ударила Чонгуку в голову. Горячая, злая волна. Вот ты где, сука. Все эти годы. Четыре, кажется? Четыре года Чонгук пытался выжечь из памяти это лицо, эти руки, этот голос. Он пил, работал до изнеможения, менял подружек как перчатки, но каждую ночь, трахая их, в пьяном бреду, перед глазами вставал он. Тэхён, который просто собрал вещи и исчез. Испарился. Сбежал в свою сраную Германию после одной-единственной, совершенно дурацкой ссоры. Истеричка. Чертова ледяная истеричка. А теперь он здесь. Улыбается. Пьет шампанское. Собирается жениться на его подруге. На девушке. Мысль о том, что кто-то другой — а тем более женщина — будет касаться этого тела, спать в его постели, видеть его утром растрепанным и сонным, вызвала в Чонгуке приступ такой иррациональной, удушающей ярости, что он едва не раздавил бокал в руке. Интересно, он рассказал своей невесте, как любит, когда его берут сзади? Жестко, до синяков? Или что его задница после наших ночей была так раздолбана, что он ходить нормально не мог? Чонгук поставил бокал на стол с таким стуком, что несколько человек обернулись. Ему было плевать. Он не сводил глаз с Тэхёна. Буравил его взглядом, пытаясь прожечь дыру в этом безупречном костюме. И тот его заметил. На долю секунды вежливая маска на лице Тэхёна дрогнула. Его глаза встретились с глазами Чонгука, и в их глубине мелькнуло что-то — удивление, узнавание... а потом — презрение. Чистое, концентрированное, высокомерное презрение. Уголок его губ едва заметно дернулся в усмешке. А потом он просто отвернулся, словно Чонгук был не более чем назойливой мухой, и снова сосредоточился на разговоре со стариком. Всё. Этого было достаточно. Чонгук опрокинул в себя остатки шампанского. Потом еще один бокал. И еще. Он перестал считать. Он просто ходил по залу, как тигр в клетке, неотрывно следя за каждым движением Тэхёна. Как тот смеется (холодно, одними губами). Как поправляет манжету. Как подносит бокал к тонким губам (Чонгук почти чувствовал вкус этих губ на своих). Он ненавидел его. Ненавидел так сильно, что в паху становилось горячо и тесно. Ненавидел за то, что тот ушел. За то, что вернулся. За то, что был таким невыносимо, преступно красивым. Когда официальная часть закончилась и гости начали расходиться по залу, Чонгук увидел свой шанс. Тэхён отошел от основной группы, направляясь к выходу на террасу. Один. Чонгук двинулся за ним. Быстро, бесшумно. Он нагнал его в полутемном коридоре, ведущем на улицу, где ароматы лилий и роз смешивались с запахом дорогого табака. Он схватил его за локоть и с силой вжал в нишу за тяжелой портьерой. Тэхён не вскрикнул. Он лишь резко выдохнул, и его тело на мгновение напряглось, как натянутая струна. Он обернулся, и в его глазах полыхнула ярость. — Что ты себе позволяешь?! — прошипел он, его голос был низким и вибрировал от сдерживаемого гнева. — А что, соскучился, котенок? — прорычал Чонгук ему прямо в ухо, прижимаясь всем телом, чувствуя, как Тэхён пытается вырваться. Одна его рука легла на талию, властно сжимая, другая скользнула вверх по груди, сминая дорогую ткань костюма. — Решил на девочек переключиться? Думал, я не узнаю? Что, мужики в Германии плохо трахали? Или ты ими всеми так задницу раздолбал, что пришлось искать что-то новенькое? — Убери от меня свои грязные лапы, животное, — выцедил Тэхён, отворачивая лицо, но Чонгук видел, как заходили желваки на его щеках. Его глаза, темные и злые, смотрели куда-то вбок, на бархат портьеры. Он зажмурился на мгновение, словно от вспышки боли. — Не нравится, когда тебя лапают? — Чонгук зло усмехнулся и его рука скользнула ниже, нагло сжимая упругую ягодицу сквозь ткань брюк. — А раньше тебе очень даже нравилось. Или ты уже успел позабыть? Тэхён вздрогнул, как от удара, и его сдержанность наконец дала трещину. — Я ничего не забыл, Чон Чонгук, — прошипел он, в его голосе звенела сталь. — Особенно твое скотство. — Блядь, я же говорил, что не изменял тебе! — рявкнул Чонгук, его хватка на талии Тэхёна стала почти болезненной. — Я просто разговаривал с ним! А ты! Ты тут же собрал свои манатки и свалил!!! Ты хоть представляешь, каково мне было?! — О, не сомневаюсь, ты нашел, кем утешиться, — язвительно бросил Тэхён, все еще не глядя на него. — Уверен, очередь из желающих поваляться в твоей грязной постели не иссякла. Этот презрительный тон, это полное безразличие к чувствам своего бывшего почти-что-мужа окончательно сорвали Чонгуку все тормоза. Алкоголь и четырехлетняя тоска смешались в гремучий коктейль. — Знаешь что, — прорычал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались уха Тэхёна. — Мне плевать, за кого ты там выходишь замуж. Или женишься, хуй его знает. Хоть за сраного немца, хоть на Джису. Но свою брачную ночь ты проведешь со мной. Тэхён замер, а потом медленно, очень медленно повернул голову. И Чонгук впервые за вечер увидел его взгляд вблизи. В нем не было страха. Только холодная, уничтожающая ярость и какая-то бездонная усталость. — Пошел нахуй, — произнес он тихо, отчетливо и совершенно спокойно. Улыбка Чонгука стала хищной, похожей на оскал. Он этого и ждал. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Гостевая уборная. На втором этаже, в левом крыле. Через десять минут. Если не придешь... — Что? — Тэхён презрительно изогнул бровь. — Ударишь меня? Устроишь скандал на моей... свадьбе? Очень в твоем стиле. — Хуже, — промурлыкал Чонгук, его пальцы, до этого сжимавшие ягодицу, теперь скользнули в задний карман брюк Тэхёна и вытащили оттуда телефон. Тэхён дернулся, пытаясь его перехватить, но Чонгук был быстрее. — Я, знаешь ли, за эти годы так и не решился удалить наши... воспоминания. Особенно те фото, что ты мне присылал из душа. Помнишь? Где ты весь такой мокрый, с растрепанными волосами и абсолютно голый. Думаю, твоей невесте и ее папочке будет очень интересно посмотреть на жениха во всей красе. Пара кликов — и свадебный альбом пополнится очень пикантными снимками. Он увидел, как лицо Тэхёна побледнело. Как в его глазах, на долю секунды, мелькнул настоящий, животный страх. Но совсем скоро он снова сменился презрением ко всему сущему. — Как... — прохрипел Тэхён, и его голос впервые за вечер дрогнул. — Как ты собираешься это сделать? Чонгук победно оскалился, возвращая телефон в карман его брюк и напоследок проведя пальцем по напрягшейся ягодице. — А это уже моя забота. Десять минут, котенок. Не заставляй меня ждать. Он отпустил его так же резко, как и схватил, и, отступив на шаг, растворился в тени коридора, оставив Тэхёна одного, прислонившегося к стене, с лицом белым, как его свадебная рубашка. Чонгук нырнул обратно в сияющий зал, схватил с подноса пробегавшего мимо официанта еще два бокала шампанского, залпом осушил их и направился на второй этаж. Он знал этот особняк, бывал здесь на приемах с отцом Джису. Он знал, где находится та самая гостевая уборная — в конце тихого, застеленного коврами коридора, вдали от шумного веселья. Идеальное место. Он вошел внутрь. Холодный мрамор, тусклое золото светильников, запах дорогих освежителей. Тишина. Он прислонился спиной к прохладной стене, сердце гулко стучало в груди, отбивая пьяный, неровный ритм. Ждал. Секунды тянулись, как резина. Может, не придет? Струсит? Наплевать ему на фотографии? Нет. Придет. Гордость не позволит ему выглядеть опороченным перед всеми. Гордость — это единственное, что у Тэхёна всегда было в избытке. Дверь тихо скрипнула. В проеме показался знакомый силуэт. Тэхён осторожно вошел, и пытаясь держать лицо, но было видно, что тот на нервах. Он не успел сказать ни слова. Чонгук шагнул вперед, схватил его за лацканы пиджака и, с силой дернув на себя, втащил в ближайшую кабинку. Дверца захлопнулась с глухим щелчком. Он впечатался в годами желанные губы пьяным, злым, голодным поцелуем. Он впился в него, сминая губы, пытаясь языком прорвать оборону сомкнутых зубов, требуя ответа. Тэхён мычал, отчаянно мотая головой. Его руки вцепились в плечи Чонгука, ногти царапали дорогую ткань пиджака, пытаясь оттолкнуть. Он пнул Чонгука в голень, но тот лишь сильнее вдавил его в стенку кабинки, лишая пространства для маневра. Тело Тэхёна было таким же, как он помнил, — стройным, гибким, но обманчиво сильным. Но Чонгук был пьян, зол и крупнее. Он рывком распахнул пиджак Тэхёна, начал рвать пуговицы на его рубашке. Тэхён зашипел, извернулся, пытаясь ударить его коленом в пах, но Чонгук блокировал движение своим бедром. — Ах ты, сучка... — прорычал он ему в губы, наконец разорвав хватку его рук и прижав их к стене над его головой. Одной рукой удерживая его запястья, другой он расстегнул ремень на его идеальных брюках, спустил их вниз вместе с шелковым нижним бельем, обнажая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Он с силой усадил Тэхёна на свои колени, сам расположившись на фарфоровую крышку унитаза. Тэхён вскинул голову, его глаза горели чистой ненавистью, пока Чонгук в свое удовольствие поглаживал по голым ягодицам. Губы были разбиты, распухли. Он открыл рот, чтобы закричать, чтобы позвать на помощь, но Чонгук снова заткнул его поцелуем, долгим, глубоким, безжалостным. Он целовал его так, словно пытался высосать из него душу, пока у обоих не кончился воздух. Когда Чонгук наконец отстранился, тяжело дыша, Тэхён больше не сопротивлялся. Его тело обмякло. Он уткнулся лбом в плечо Чонгука, и его плечи мелко, судорожно задрожали. Не смея рыдать в голос, тот плакал тихо, униженно, как мог плакать только кто-то настолько гордый, как он. Беззвучные слезы катились по щекам, впитываясь в темную ткань пиджака Чонгука. — Вот так-то, котенок... — прошептал Чонгук, его злость начала смешиваться с пьяной, извращенной нежностью. Он запустил пальцы в его шелковые волосы, поглаживая затылок. — Вот так. Это все твоя вина. Ты сам меня довел. — ...пошел... ты... — прошипел Тэхён сквозь всхлипы, не поднимая головы. Чонгук рассмеялся. Он был абсолютно, до одури счастлив. Он прижался губами к его виску, слизывая соленую влагу. Его рука скользнула вниз, между напряженных бедер Тэхёна. Пальцы нашли его член — вялый, сжавшийся от стресса. — Какая прелесть, — промурлыкал Чонгук, лениво поглаживая его. — И вот этим ты собирался жену свою трахать? Таким милым, розовым... Он так хорошо смотрится в моей большой руке. Ему место под кружевами, а не в бабе. Он начал медленно, умело его ласкать. Он знал это тело лучше, чем свое собственное. Он знал, как дрогнет Тэхён, когда он проведет большим пальцем вот тут. Знал, как тот сожмется, когда он нежно сдавит его яички. Член в его руке начал медленно твердеть, откликаясь на знакомые прикосновения против воли своего хозяина. Пальцы Чонгука соскользнули ниже, к сжатому колечку ануса. Он, не предупреждая, резко вошел указательным пальцем. Тэхён вскинулся, в его горле зародился сдавленный вскрик, но он с силой прикусил губу, подавив его. Все его тело выгнулось и замерло в ответ на проникновение. Чонгук хищно улыбнулся, прижимаясь губами к его дрожащей шее, целуя, покусывая, успокаивая, как дикого жеребенка. — Тш-ш-ш, золотце, все хорошо… Расслабься для меня… — шептал он, начиная двигать пальцем внутри, нарочито грубо царапая ногтем нежные стенки. Тэхён дрожал всем телом, но молчал, вцепившись пальцами в пиджак Чонгука. Чонгук вошел вторым пальцем. Раздвинул их ножницами, нащупывая знакомый упругий узелок. Простата. Он надавил. Тэхён дернулся так, словно его ударило током, и с его губ наконец сорвался тихий, рваный стон. — Вот так, детка… Вот так ты стонешь для меня… — Чонгук продолжал играть с ним, задевая простату, слушая эти полузадушенные звуки, которые были слаще любой музыки. Он целовал его мокрые от слез щеки, хвалил, как хорошего мальчика. — Молодец, какой ты у меня хороший… Вторая рука Чонгука тоже нашла себе занятие. Он прижал уже полностью эрегированный член Тэхёна к своему, такому же твердому и горячему, и начал двигать их вместе, в одном ритме. Двойная, грязная мастурбация в тесной туалетной кабинке на его же, блядь, свадьбе. — Посмотри на себя, Тэхён… — хрипло шептал Чонгук. — Весь течешь для меня. Готов. Всегда был готов. Он знал, что Тэхён сходит с ума, когда он проводит большим пальцем по его уздечке с определенным нажимом. Он сделал это. И даже слегка проникнул внутри кончиком пальца. Тэхён запрокинул голову, вцепившись за чужие плечи, и его дыхание сбилось окончательно — он был на грани. И в этот самый момент Чонгук прекратил. Он вытащил пальцы, поднял его с колен одним движением, прижимая к себе. — Нет, котенок, так не пойдет. Кончать ты будешь лишь на моем члене. Он поднял его со своих колен, прижал спиной к холодной стенке кабинки, задрал одну его ногу себе на плечо и, не тратя больше времени на подготовку, вошел. — А-агх! Вскрик был коротким, острым. Тэхён выгнулся дугой, его пальцы впились в плечи Чонгука. Оргазм, который он так долго сдерживал, обрушился на него от этого одного грубого, глубокого толчка. Он кончил, пачкая свой живот и грудь Чонгука, и его тело затряслось в конвульсиях. — Кажется, у моего золотца появились новые наклонности, — прошептал Чонгук ему на ухо, начиная двигаться. — Так возбуждает, когда тебя трахают на собственной свадьбе, да? Может, ты специально женился на Джису, чтобы я пришел и хорошенько тебя отодрал? Именно в этот момент за дверью кабинки послышались шаги. Кто-то вошел в уборную. Мужчина, судя по тяжелой поступи. Он прошел мимо, вошел в соседнюю кабинку, и послышался звук расстегиваемой ширинки. Чонгук и Тэхён замерли. Тэхён широко распахнул полные ужаса и похоти глаза, прижимая ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Чонгук тихо, беззвучно рассмеялся ему в шею и снова начал двигаться. Жестко, рвано, пользуясь тем, что тело Тэхёна было расслабленным и сверхчувствительным после оргазма. Его член, чуть изогнутый, раз за разом бил точно по воспаленной простате. С каждым толчком он поднимал Тэхёна и почти бросал его обратно на себя, заставляя тихо всхлипывать в свою ладонь. Из глаз Тэхёна снова брызнули слезы, его член, уже опустошенный, снова начал твердеть. Чонгук рычал ему в шею грязные слова, кусал кожу, сам едва сдерживая стоны, потому что его собственное благоразумие тоже испарялось. В соседней кабинке мужчина шумно мочился. Звук журчащей струи смешивался с тихими шлепками тел и сдавленными стонами. Мужчина замолчал. Прислушался. А потом, громко пробормотав что-то про "извращенцев проклятых", поспешно застегнул штаны и почти выбежал из уборной. Чонгук разразился хохотом. Громким, счастливым, победительным. — Слышал, котенок? Мы его напугали! Он увеличил темп, вдалбливаясь в податливое тело. — Удивительно, что ты все еще такой узкий, — рычал он. — Будто целка. Что, мужики в Германии не удовлетворяли тебя? У них что, члены маленькие? Не могли достать до нужного места? — Никаких… мужиков… не было… — выдохнул Тэхён, задыхаясь от толчков, его голос был сломлен. Чонгук на мгновение замер. — Что? — Не... было никого, — прошипел Тэхён, в его голосе смешались ненависть и отчаяние. — Я не ты... сукин ты сын, я не грязный... кобель, который прыгает на всё, что... движется. Чонгук смотрел на него. На его заплаканное, раскрасневшееся, униженное и прекрасное лицо. И его накрыло. Не просто счастьем. Эйфорией. Он был первым. Он был единственным. Он взревел, поднял Тэхёна на весу, разворачивая и с силой впечатывая его грудью в холодную дверцу кабинки. И начал двигаться. Безумно, одержимо, вбиваясь в него снова и снова. — Конечно, мое золотце… Конечно, ты никого не хотел… — бормотал он, его речь превращалась в бессвязный, счастливый бред. — Ничей член не доставит тебе удовольствия… Только мой… Ты ждал меня… Хранил себя для меня… Мой хороший, мой верный мальчик… Темп стал нечеловеческим. Он трахал его, как в последний раз, как будто пытался доказать всему миру, что это тело принадлежит только ему. Тэхён кричал, уже не сдерживаясь, его крики тонули в грохоте ударов о дверь. И потом, с последним, самым глубоким толчком, от которого, казалось, у Тэхёна хрустнула спина, Чонгук излился внутрь. Горячо, обильно, заполняя его до краев. Тэхён вскрикнул и кончил следом, второй раз за десять минут, просто от перестимуляции, его сперма потекла по двери кабинки. Он обмяк, безвольно повиснув в руках Чонгука, потерявшийся в тумане похоти, унижения и боли. Чонгук, тяжело дыша, покрывал поцелуями его шею, плечи, взмокшие волосы, его лицо сияло абсолютно идиотской, счастливой улыбкой. Оправившись от оргазма, он не спешил выходить. Наоборот, он прижался к Тэхёну еще плотнее, чувствуя, как его семя течет по внутренним стенкам его бедра. Потом, наконец, вышел. Он оглядел тесную кабинку, его взгляд упал на рулон туалетной бумаги. Ухмыльнулся. Сорвал добрый метр, скомкал в плотный, грубый тампон и, не обращая внимания на слабые протесты Тэхёна, снова развернул его к себе и быстро, но глубоко затолкал бумагу ему внутрь. — Что… что ты делаешь, придурок?! — Тэхён наконец обрел голос. Он попытался оттолкнуть его, но тело после двух оргазмов было ватным и не слушалось. — Вытащи это немедленно! — Пробки под рукой нет, детка, придется импровизировать, — хохотнул Чонгук, снова целуя его в распухшие губы. — Жаль, вибратор с собой не захватил. Оставил бы его там. На максимальной мощности. Интересно, как бы ты тост говорил, а, котенок? — Ты сумасшедший! Ты ненормальный! Она же там останется! — Тэхён смотрел на него так, словно перед ним был не человек, а стихийное бедствие. — Не важно, — Чонгук беззаботно пожал плечами, любовно оглядывая свой «трофей» — взбешенного, униженного, растрепанного, с засосами на шее и размазанной по животу спермой Тэхёна. — С калом выйдет. Он наклонился, чтобы поцеловать его в последний раз, но Тэхён успел увернуться. — Ненавижу тебя, — прошипел он. — Знаю, золотце, — Чонгук сиял. — Я тебя тоже. Он открыл дверцу кабинки. И тут же замер. В узком проходе, прямо перед их кабинкой, стояла Джису. В своем великолепном, расшитом жемчугом свадебном платье она выглядела как богиня, спустившаяся с небес. Только вот выражение ее лица было совсем не божественным. Она стояла, скрестив руки на груди, и ее проницательные глаза переводили взгляд с растрепанного, тяжело дышащего Чонгука на видневшегося за его плечом Тэхёна — обнаженного ниже пояса, с распухшими от слез и поцелуев губами, прислонившегося к стене. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Было слышно лишь, как гдето в зале далеко играет струнный квартет. Джису медленно подняла идеально выщипанную бровь. Ее взгляд был спокойным, даже слишком спокойным. Она окинула Чонгука с головы до ног, задержалась на его расстегнутой ширинке, потом снова посмотрела ему в глаза. — Чонгук, — произнесла она ровным, почти светским тоном, словно они встретились на чаепитии. — Я, конечно, рада, что ты пришел на мою свадьбу. Но я не думала, что ты решишь трахнуть моего жениха еще до того, как мы обменяемся кольцами. Это немного... невежливо. Чонгук тупо моргнул. Весь его пьяный угар, вся эйфория от победы мгновенно испарились, сменившись ледяным, отрезвляющим шоком. Он медленно обернулся и посмотрел на Тэхёна. Тот, увидев свою невесту, тоже застыл, но в его глазах, помимо унижения, теперь читалась еще и какая-то обреченность. — Джису... — пролепетал Чонгук, делая шаг назад, пытаясь прикрыть собой Тэхёна. — Это... это не то, что ты думаешь. Джису издала тихий, сухой смешок. — О, правда? А на что это похоже, по-твоему? На репетицию первой брачной ночи? Если так, то я, пожалуй, откажусь. Мне кажется, Тэхён после тебя будет немного не в форме. Она сделала шаг вперед, заглядывая в кабинку и обращаясь уже напрямую к своему жениху. Ее голос оставался таким же спокойным, но в нем появились стальные нотки. — Тэ-Тэ, дорогой, ты в порядке? Я искала тебя. Гости начинают беспокоиться. И, судя по твоему виду, нам придется извиниться перед твоим портным за испорченный костюм. Тэхён молча смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо было мертвенно-бледным. Чонгук наконец пришел в себя. — Джису, это моя вина, — выпалил он. — Он не хотел. Я его заставил. — Я в курсе, — кивнула она, снова переводя взгляд на Чонгука. И в этом взгляде больше не было иронии. Только холодная, деловая оценка. — Я всегда знала, что ты идиот, Чонгук. Но не думала, что настолько. Ты хоть представляешь, что ты натворил? Она вздохнула, словно решая сложную бизнес-задачу. — Ладно. Встань с колен, Тэ-Тэ. И оденься. У нас еще целая свадьба впереди. А ты, — она снова посмотрела на Чонгука, — жди меня здесь. Никуда не уходи. Нам нужно будет... серьезно поговорить. Она развернулась и пошла к выходу из уборной, шлейф ее платья бесшумно скользил по мраморному полу. Уже у самой двери она обернулась. — Ах, да. Чонгук. — Что? — хрипло спросил он. — Тарталетки с икрой больше не трогай. Они для важных гостей.