Отпуск

Алексей проснулся рано утром от писклявого звона будильника. Нащупав на прикроватной тумбочке телефон, он одним нажатием отключил его. Повалявшись в полудрёме ещё минут пять, он сел на кровать и, протирая глаза, побрёл в ванную. Часы показывали начало седьмого. Лёшка зажмурился, когда над самой головой вспыхнула лампочка, залив комнату резким, ослепительным светом. Увлёкшись утренними делами и погрузившись в свои мысли, он не заметил, как в спальне едва слышно зазвонил телефон. Десять минут душа под прохладными потоками воды привели его в чувство. Из душа Гущин вылез лишь с полотенцем на бёдрах, которое плотно обхватывало пах. Он взял телефон, лежащий на подушке, и увидел несколько пропущенных от Зинченко. Сегодня они собирались вместе на дачу к мужчине, параллельно урвав себе отпуск на две недельки. Лёшка вновь набрал номер командира. Послышались первые гудки. Пара секунд — и из динамика донёсся донельзя любимый и сонный голос командира. — Доброе утро, Лёш. Всё в силе? — поинтересовался Зинченко, который, скорее всего, сам проснулся не раньше Лёшки. — Доброе утро, Леонид Саввич. Да. Встретимся на остановке или мне к вам подъехать? — Давай лучше на остановке. Смотри только не опаздывай — автобус этот всего раз в день ходит. — Так точно, товарищ командир! — посмеялся Лёшка, улыбаясь уголками губ. — Тогда до встречи. — До встречи. Лёшка натянул на себя шорты, футболку и лёгкую кофту, поскольку на улице утром было прохладно. Подобрав с пола дорожную сумку, он заказал такси. В ожидании водителя парень стал обдумывать весь предстоящий отпуск. Ведь, по сути, он никогда и не был вот так в отпуске с кем-то достаточно близким. А близким Зинченко стал ему ещё задолго до Канву. Лёшка часто замечал, да и по случайно подслушанным разговорам Вики с девчонками он узнал о том, как Зинченко долго ругался с начальством, подставляя себя и свою карьеру под удар. Ролик с дракой на борту по-прежнему висел в сети, набрав в своё время неплохие обороты. Конечно, тогда Лёшке было стыдно перед командиром, но и удивляло, что тот его отстоял перед начальством. Узнал он о Зинченко за пару месяцев стажировки довольно много. И уж точно был в курсе, как у того стажёры вылетали из авиакомпании за любую оплошность. «С Канву прошёл целый год.» — пронеслось в голове. А ведь действительно прошёл целый год. Год, за который они восстановились, собрали себя по частям и стали известными пилотами в «Аэрофлоте». Спустя пару месяцев стажировки они вновь собрали на борту свой экипаж: молодожёнов Вику с Андреем и девчонок-бортпроводниц Веру и Свету. Год коллективной работы, поддержки и семейной атмосферы. Конечно, несколько раз в месяц они выбирались куда-то — будь то самая обычная прогулка по парку или набережной или поездка в определённое место. В этом коллективе сам Лёшка прижился и узнал Зинченко с новой стороны. Он начал его понимать не как инструктора или командира, а как живого человека, который оказался очень интересной личностью. С мужчиной он заметно сблизился ещё за первый месяц восстановления. Тогда руки Зинченко были нерабочими. Гипс, который начинался от кисти, доходил едва ли не до плеча. В первые месяцы своей реабилитации командир едва мог шевелить пальцами. Тогда с ним сидел Валерка — его сын. Но и он не всегда справлялся, вот Лёшка и вызвался помочь товарищу. С Валеркой он за пару деньков нашёл общий язык и по сей день общается, заменяя ему старшего брата. Тогда-то, когда Лёшка упорно помогал старшему пилоту восстановиться и вернуться в небо, они и поладили. Мужчина перестал смотреть на парня с опаской и презрением, начал вникать в разговор. И, как оказалось, Гущин был очень интересным и начитанным собеседником. Что ни спроси — всё знает. Со временем они проросли друг в друга. И теперь понимали напарника без слов. Лёшка знал множество сокровенных тайн мужчины, знал, какой кофе тот предпочитает пить, знал, какая тема его бьёт по душе и почему простая фраза может задеть за живое. И в какой-то момент их общения парень начал ловить себя на мысли, что относится к мужчине как-то иначе. Поначалу ему казалось, что это любовь проявляется к мужчине как к отцу. Но через несколько месяцев это глухое и непонятное чувство начало отдавать какими-то красками. При виде Зинченко Лёшка словно светился, ловил каждое слово мужчины и с охотой вникал в разговор. Диалоги, которые могли быть даже на самую нудную и скучную тему, становились интересными, погружая в рассказ с головой. Да и замечал Лёшка за собой, что рассматривал мужчину так, как рассматривал хищник свою добычу, — внимательно, наблюдая за каждым действием и любуясь перед нападением. Вот только Лёшка не нападал. Осознав всю свою палитру чувств к этому мужчине, он начал фильтровать всё то, что говорил. Привязанность росла незаметно, как трещина в лобовом стекле, проявляя своё присутствие теплом в груди при виде старшего пилота. Но вместе с ней пришли мысли, от которых внутри всё сжималось в тугой узел. Алексею было стыдно. Ему казалось, что его мысли — грязные, неправильные — проступают прямо на коже. По ночам, когда реальность отступала, воображение рисовало картины, от которых по коже бежал табун сладких мурашек. Он представлял Зинченко не как строгого наставника, а как стихию. Представлял, как сильные, мозолистые пальцы Леонида обхватывают его запястья, вскидывают руки над головой, прижимая к холодной стене или спинке кресла. Представлял его губы — сухие, строгие, — которые превращались в оружие, оставляя на шее и ключицах горящие отметины. Он казался Гущину не просто человеком, а монолитом, до которого невозможно дотянуться, не обжёгшись. Эти мысли заводили, и было хорошо, если накрывало дома, посреди ночи, когда в квартире был слышен лишь ветер за окном. Тогда напряжение можно было снять под душем, всем знакомым способом. Но вот что делать, когда фантазия начинает рисовать такие иллюстрации в кабине? На этот вопрос у Гущина никогда не было ответа. Да и за всё время такое бывало от силы пару раз. Алексей понимал, что его влечение к командиру ненормальное. Нет, конечно, Алексея и до этого привлекали некоторые представители мужского пола. Но это был лишь мимолётный интерес, который на долю секунды разжигал в янтарных глазах огонёк. А здесь казалось, будто там не маленький огонёк, а самый настоящий вечный огонь. Поначалу Лёша думал, что справится, что порыв своих чувств он удержит под замком глубоко в груди. Но когда он начал встречаться с Александрой, то не почувствовал этой искры внутри. Да, как девушка она была красивая, безумно красивая, и характер что надо — уверенная в себе, целеустремлённая, проницательная, а самое главное, собранная. И в первый месяц всё действительно было хорошо: свидания, одна постель на двоих, совместные завтраки. Лёше даже казалось, что он отпустил Зинченко и смог вылечиться от этой любви. Но время шло, дни сменялись на календаре, а чувства к Саше стали угасать. Алексей думал, мол, временно, скоро пройдёт. Но оно не проходило. Лёшка думал, что проблема в нём. Ну как же так? Всё же было хорошо. Он долго ломал голову. Ещё месяц назад присматривал кольцо, задумывался о предложении, и не было ни одной мысли про Зинченко. Лёша ощущает себя виноватым перед Александрой. Всё же она любит его, а его чувства выходят наигранными. Гущин напрягал шестерёнки в голове, не понимая, в какой момент всё пошло не так, пока не осознал: он просто искал в ней отголоски другого человека. К его ужасу, это стало причиной. Саша была похожа на Зинченко во многом — будто женская версия командира. Было дико, невыносимо стыдно. Перед собой, Сашей, а главное — перед Леонидом Саввичем, который, если, не дай бог, узнает о его чувствах, тут же вышвырнет его из своей жизни. Лёша понимал, что так продолжаться не может. Саша рано или поздно захочет свадьбу, потом — создать полноценную семью. Ещё месяц-полтора назад он бы поддержал идею, начал бы уже активно рыться в интернете в поисках всего подходящего. Но сейчас, когда он понимал, насколько эта ситуация патовая, то перед ним стоял выбор. Конечно, с одной стороны, можно просто расстаться, но ему не хотелось причинять боль Александре, которая попалась под горячую руку. А с другой — готов ли Алексей провести всю свою оставшуюся жизнь с девушкой, которую даже не любил, и создать семью? Ни один из этих вариантов его не устраивал, но первый казался менее затратным. Он ходил всю неделю хмурый. Саша, которая замечала изменения возлюбленного, тут же поняла, что что-то не так. В постели он её не обнимает, постоянно зависает в своих мыслях, а про секс вообще можно было забыть. Она честно пыталась с ним поговорить и помочь по мере своих возможностей, но всё было тщетно. Гущин даже подумывал взять перерыв в общении с Зинченко, чтобы устаканить всё в своей голове. Но через пару дней узнал о разводе лично от Зинченко. Ирина подала на развод спустя 20 лет брака, заявляя, что устала ждать мужа из рейсов и постоянно справляться с проблемами сама. Flashback — Как это развод? — опешил Лёшка от такой информации, выпучив глаза на командира. — У вас же всё наладилось после Канву, разве нет? — Валерка рассказывал? — спросил Зинченко невзначай, будто задавал риторический вопрос. — Не то чтобы... Просто как-то разговаривали с ним после отпуска. Ну, когда вы под пальмами были. — Рассказывал, значит, — тихо выдохнул пилот, прикрывая глаза. Гущину в моменте показалось, что он перегнул палку, но мужчина тут же продолжил: — Да даже если и рассказывал, разницы это не меняет. Знаешь, иногда бывает такое: люди живут 20 лет под одной крышей, а потом это приедается. Вы начинаете жить по инерции, и это похоже больше на то, что вы соседи по комнате, а не супруги. — Понятно, — сказал задумчиво Лёша, глядя себе на ботинки. — Я вот тоже думаю расстаться с Сашей. — Это ещё почему? — удивился мужчина. — Не люблю я её, вернее, никогда не любил. Там всё сложно, Леонид Саввич, — честно признался Гущин. — Я не заставляю тебя говорить причину, если тебе неприятно поднимать эту тему. Просто не мучай ни её, ни себя, — сказал мужчина, смотря на парня удивительно мягким взглядом. Это была ещё одна причина, по которой Лёшка не позволял себе надеяться на взаимность. Леонид женат, вернее — был. И с одной стороны, хотелось посочувствовать, поддержать и найти правильные слова. Но с другой — разве у Алексея теперь не повысились шансы? Да, он по-прежнему его второй пилот и друг, но а вдруг на небе когда-нибудь сойдутся звёзды и свершится чудо? Хотя Лёшка понимал: если нет, — то он так и останется глупым, но влюблённым идиотом. Ведь, смотреть на мужчину, который никогда не взглянет на тебя, как на партнера, было невыносимо. End the flashback Лёшка вздрогнул, когда на телефон неожиданно громко пришло уведомление: Таксист прибыл. Началось платное ожидание. «Ну наконец-то», — прозвучал недовольный голос в голове. Парень подхватил сумку, закрыл входную дверь, подёргал ручку и, убедившись, что дверь закрыта, направился спокойным шагом вниз по лестнице. На улице приятный июльский ветер ударил в лицо. Быстро найдя в пустом дворе нужную машину, он поздоровался с водителем и сразу же рассчитался за дорогу. Следующие десять минут поездки прошли в молчании. Оно и к лучшему — не любил Лёша болтливых водителей.

***

Уже по прибытии на место парень осмотрелся и, заметив в вдали силуэт, двинулся к нему. Зинченко сидел на старенькой автобусной остановке, что-то высматривая в телефоне. — Леонид Саввич! — окликнул его Лёшка, подходя к лавочке. — Здрасте! — А я уж думал, ты не придёшь, — улыбнулся Леонид, подвигаясь. Лёшка приземлился рядом. — Давно сидите? — Не особо, минут пятнадцать назад, может, приехал, — сказал мужчина, опираясь спиной о стенку позади себя. — Сразу скажу, что связь там не ловит. Только если у местного магазинчика. — Не пропаду, не переживайте, — улыбнулся Лёшка и затем задал вопрос, который довольно-таки сильно его интересовал: — Вы, кстати, часто туда ездите? — По мере возможностей. Если выпадут выходные на несколько дней, то могу и съездить. Последний раз был там в апреле, — как-то тяжко вздохнул мужчина и продолжил: — Крыша в сарае протекает, так и не успел подлатать. Тогда дожди знатные прошлись, а когда закончились, то и выходные уже подошли к концу. — Ну ничего, в четыре руки мы с вами быстро управимся. Да и две недели — это же целых четырнадцать дней. За эти дни можно столько успеть сделать! — радостно воскликнул парень, активно жестикулируя. Через десять минут к остановке подъехал старенький автобус. Мужчины быстро занырнули внутрь и уселись в самый конец. Поездка занимала четыре часа, уже к обеду они будут на месте. Лёшка откинулся на своём сиденье. Он мельком осмотрел салон: недалеко от них сидела бабулька, везла что-то в банках. Через два ряда от неё сидели два деда, которые о чём-то активно спорили, покуривая сигареты в приоткрытое окно. Почти в самом начале была группа подростков, которая очень громко смеялась. Мерное покачивание автобуса на загородной трассе быстро убаюкало Алексея, и его начало клонить в сон под гул, стоящий в салоне. Глаза наливались свинцом, и желание закрыть их стало непреодолимым. Парень сонно проморгался и откинул голову назад, на изголовье сиденья. Глаза слиплись мгновенно. Зинченко, заметив уснувшего напарника, лишь аккуратно, без резких движений, забрал дорожную сумку из его рук и положил её рядом на сиденье. Если честно, его самого рубило с самого утра, но теперь, так как Лёша крепко спал, сумки остались бы без присмотра, если бы мужчина поддался соблазну и прикрыл глаза. Через несколько часов в салоне стояла невыносимая духота. Пот ручьями стекал с людей, а температура воздуха поднялась выше +25 °C. Зинченко в принципе не переносил подобную погоду и при такой высокой температуре предпочёл бы провести этот день дома, под тихий гул работающего кондиционера. С трудом разлепив глаза, он посмотрел на Лёшу, который мерно спал, положив голову уже на его плечо. Жара и без того стояла невыносимая, так ещё и под боком Гущин пригрелся, работая как печка. Мужчина что-то недовольно проворчал себе под нос, меняя положение, но не отстранился. От Лёши пахло чем-то очень сладким, будто выпечка какая-то. А может, это просто его ассоциация. «Надо будет к реке сходить, освежиться. Да и Лёшке местность показать», — подумал мужчина, переводя взгляд в окно. В этой деревушке, куда они направлялись, дом ему достался от покойной бабушки по папиной линии. Помнил Леонид, как ездил к ней на летние каникулы, когда родители пропадали сутками на работе. Бабушка у него хоть и была строгая, но очень любила внука. В голову нахлынули воспоминания из далёкого детства, когда время было таким беззаботным. Он тогда бегал с соседскими пацанами в лес, втайне от взрослых — к реке. Помнил, как его друг детства навернулся с импровизированной качели и как он сам тогда тащил его на себе до самой деревни. На лице появилась мягкая улыбка от ностальгии. Детство в деревне было самым запоминающимся в жизни Зинченко, самым ярким отпечатком воспоминаний. И большинство историй он помнил. Помнил, как старшие запугивали их страшилками, чтобы они в лес не ходили одни. Но дети, хоть и боялись, всё же тайком, пока взрослые не видели, убегали в её чащу, к реке или оврагу. Особенно весело было поздним вечером, когда они играли в свои импровизированные игры. В такие вечера взрослые собирались в одном месте, разводили костёр и пели песни под гитару. Это было действительно волшебно в то время, и хотелось бы повторить это сейчас. Но большинство жителей той деревни уже давно отправились на тот свет, в том числе и бабушка по папиной линии. Мужчина грустно вздохнул, но тут же его окликнул водитель: — Мужчины, вставайте! Конечная. Зинченко лишь кивнул и потряс Лёшку за плечо. Тот сонно проморгался, сфокусировал взгляд на лице Леонида и наконец-то поднялся. Он поудобнее закинул на плечо сумку и направился вслед за старшим. Когда они вышли на обочину дороги, автобус тронулся, оставив после себя густую пылевую завесу, которая лениво оседала на асфальт. — Фу, ну и жарища, — недовольно буркнул Лёша. — Нам долго идти? — Минут двадцать, может, больше, — ответил мужчина, щурясь от яркого солнечного света, который бил прямо в глаза. Немного погодя он достал бутылку воды и протянул её парню: — Держи. — Спасибо, — поблагодарил парень, жадно выпивая содержимое. Они шли по узкой, веками протоптанной тропинке, ведущей в глубь чащи. Гущин закинул спортивную сумку за плечо, скинул кофту и нёс её в руках, то и дело слизывая каплю пота с верхней губы. Июльское солнце пекло нещадно, духота в этой глуши стояла нереальная. Впереди размеренно шагал Зинченко. Без форменного кителя, в котором его привык видеть Лёшка, а в свободной футболке и джинсах Леонид Саввич выглядел совсем иначе — более мягким и домашним. И только безупречная капитанская осанка выдавала в нем человека, привыкшего держать под контролем многотонную железную птицу. Через двадцать минут на горизонте показались первые дома. Оттуда доносились звуки скота, лай собак, а вдали виднелись силуэты людей. Недалеко от участков был виден миниатюрный магазинчик, о котором ранее упоминал Зинченко. — Теперь-то я понимаю, почему вы ездите сюда на автобусе. Попробуй тут ещё проберись на машине через такие заросли! — Это точно. Благо дорожка служит хорошим ориентиром, — выдохнул мужчина, осматриваясь вокруг. За два месяца ничего особо не изменилось. Прямо рядом с ними уже принесла первые плоды молодая яблоня. На её гибких ветках, низко склонявшихся к траве, висело всего несколько яблок. Леонид остановился возле неё. Его взгляд зацепился за один плод — небольшой, но уже налившийся густым, алым глянцем. Он казался концентрированным теплом этого лета. Зинченко протянул руку. Пальцы, привыкшие к штурвалу, бережно обхватили его. Раздался негромкий, сочный хруст — и яблоко оказалось в его ладони, покрытое едва заметным сизым налётом, который ещё не успело высушить солнце. — Будешь? — спросил мужчина, протягивая парню яркий плод. — Они сейчас как раз самые свежие, с небольшой кислинкой. — Давайте, — Лёша сделал шаг вперед, перехватил яблоко, намеренно коснувшись пальцами горячей кожи Зинченко, и открыто улыбнулся. Откусив кусочек, Гущин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Рот мгновенно наполнился свежим соком и той самой кислинкой, от которой приятно сводило скулы. — Вкусно. — Конечно, натуральное всегда вкуснее, — усмехнулся мужчина, возобновляя движение в сторону домиков.

***

Они шагнули во двор, и калитка с мягким стуком закрылась за их спинами, отсекая суету внешнего мира. Лешка замер на месте, опустив сумку на траву, и с любопытством завертел головой, впитывая атмосферу этого места. Здесь, вдали от взлетных полос и гула двигателей самолета, царил совсем другой покой. Участок Зинченко упирался прямо в глухую стену старого соснового леса, откуда тянуло блаженной прохладой и смолистым ароматом. Чуть поодаль, у самой кромки деревьев, Леша заметил густые, буйные заросли малины, усыпанные крупными, пока еще бледно-розовыми ягодами. А чуть левее, под раскидистой березой, сиротливо покачивались старенькие деревянные качели на толстых, потемневших от времени канатах. — Давай тогда сделаем так, — обратился к парню Зинченко, — сейчас раскладываем вещи, отдыхаем часик и можно сходить прогуляться. — Давайте. Они занесли сумки. В доме было довольно уютно, хоть и прохладно, Лёшка сразу же вспомнил дом своего покойного деда. Уж очень похожи они были. Мужчина выделил парню комнату, помог перенести вещи, и уже через полчаса они сидели на кухне. — Думаю, можно пойти ближе к вечеру, когда жара спадёт, — предложил Лёшка, смотря на крепкую спину мужчины. — Можно, у нас тут недалеко речка есть, можем к ней сходить, да и, гляди, освежимся. — А почему бы и нет? Я только за.

***

Жара, удушающая днём, к вечеру наконец сменилась приятной, мягкой прохладой. Лето здесь ощущалось совсем иначе. Земля, прогретая за день щедрым июльским солнцем, теперь лениво отдавала свое тепло, смешивая его с прохладой наступающих сумерек. Небо над головой медленно меняло палитру: от пронзительно-синего у зенита до нежно-персикового и багрового у самого горизонта, где солнце уже спряталось за верхушки деревьев. — Хорошо-то как, — негромко, почти шепотом протянул Гущин, засовывая руки в карманы шорт. — И не поспоришь ведь, — улыбнулся мужчина, выходя на крыльцо дома вслед за парнем. Закат был невероятным — из тех, что бывают только в самой середине лета. Небо горело: сочный, почти янтарный цвет у горизонта плавно переходил в густой розоватый, а выше растворялся в глубоких сиренево-синих сумерках. Оно было будто нарисовано каким-то малоизвестным художником, у которого был явный талант. Солнечный зайчик играл в волосах мужчин, темные пряди отливали глубоким, мягким каштаном, и создавался своеобразный узор. Зрелище завораживающее, конечно. Зинченко повернул голову к Леше и на секунду замер, разглядывая это преображение. В его взгляде мелькнуло восхищение, смешанное с удивительной нежностью. Ему захотелось протянуть руку и медленно кончиками пальцев коснуться светящихся золотом волос Гущина, словно пытаясь поймать этот ускользающий солнечный луч, а на самом деле — просто желая ощутить его мягкость. Мысль, которая на секунду показалась такой естественной — провести ладонью по этим светящимся волосам, притянуть Лёшку к себе, — вдруг ударила по тормозам уставшего от вечной ответственности разума. Мужчина кашлянул, пряча мимолетное замешательство, и засунул руки глубоко в карманы брюк, решительно отбрасывая все ненужные, пугающие мысли в сторону. Сейчас было не время и не место переступать черту. — Застоялись мы, — голос Зинченко прозвучал чуть строже, чем секундой ранее, но Леша успел заметить, как дрогнули его ресницы. — Пошли. Река дальше, чем кажется. Они двинулись по тропинке, которая вела прочь от обжитой деревушки, углубляясь в дикую часть леса. Дорога была действительно длиннее, чем представлялось — нужно было пройти старый малинник, обойти низину и выйти к самой высокой точке здешних мест. Минут через двадцать ходьбы деревья наконец расступились, и пилотов встретил резкий, прохладный порыв ветра. Они вышли к знаменитому местному обрыву. Это было дикое, захватывающее место: огромный обрыв высотой метров тридцать, а прямо у его подножия расположилась река. Её поток светился глубоким, насыщенным бирюзовым цветом, напоминающим южное море или горное озеро. С такой высоты река внизу казалась узкой лентой, а верхушки прибрежных ив выглядели как мягкий зеленый ковер. Лешка едва слышно присвистнул, вглядываясь в глубокое дно. — Ого, вот это красота, — просмеялся парень. — Красота-то красота, вот только аккуратнее будь. Здесь край очень скользкий, улететь в эту пропасть — как делать нефиг, — проворчал мужчина, аккуратно отходя от края и увлекая за собой Лешку. — Да понял я, понял... — закатил глаза Лешка и тут же продолжил: — а вообще, классное место. Откуда у тебя эта дача? Никогда бы не подумал, что ты любитель в грядках ковыряться. — Я и не ковыряюсь, Гущин. Дача — это скорее для души, — спокойно проговорил мужчина, смотря себе под ноги. — А дом этот вообще-то бабушкин был. По отцовской линии. Она мне его в наследство и оставила, царство ей небесное. Родители у меня на работе пахали от зари до зари, путевки в лагеря не всегда достать могли. Вот и отправляли меня сюда на всё лето, с июня по август. Сажали на пригородный автобус — и вперед, к парному молоку и трудотерапии. Бабка строгая была, спуску не давала, но любила меня чертовски. — Надо же, — Лешка удивленно округлил глаза, покосившись на командира. — А у меня ведь почти один в один история. Только с дедом. — У тебя тоже родители постоянно работали? — подняв взгляд на Лешку, поинтересовался мужчина. — Нет. Вернее, не совсем, — Лешка замялся, засунув руки глубже в карманы шорт и глядя себе под ноги. — Отец постоянно работал, а мама умерла. Мне одиннадцать было. Рак. Сгорела буквально за полгода, я даже понять ничего толком не успел. Зинченко резко замер на месте. В лесной тишине эта фраза прозвучала слишком оглушительно. Он повернулся к Гущину, всматриваясь в его поникшие плечи. В груди командира болезненно екнуло — он знал, какой Лешка эмоциональный, но даже не догадывался, какая рана скрывается за этим упрямством. — Извини, Леш. Я не знал, — тихо сказал Леонид. — Да ладно, это всё в прошлом, — Гущин попытался беззаботно махнуть рукой, но вышло криво. — Просто после этого с отцом вообще всё наперекосяк пошло. Мы и так до этого не ладили, он меня вечно переделать под себя пытался, воспитывал по струнке. А как мамы не стало — стена выросла. Я дома находиться не мог. Чуть что — сбегал к пацанам, в гаражи, на стройки, лишь бы его не видеть и не слушать. Не общались вообще без крайней надобности. Месяцами могли молчать, живя в одной квартире. Зинченко молча слушал, чувствуя, как внутри растет тяжелое сочувствие к этому парню, которого жизнь ломала с самого детства, а он всё равно умудрился сохранить в себе это дурацкое, чистое упрямство. — А у деда в деревне... там по-другому было, — Лешка вдруг улыбнулся, и эта улыбка вышла такой светлой, детской, что у Зинченко отлегло от сердца. — Дед у меня классный был. Мы с ним в разбойников играли прямо в саду. Он мне деревянный кортик выстругал. Уходили в лес за земляникой на весь день. Правда, бандитом я рос еще тем. Повадился к соседке, бабе Маше, через забор за малиной лазить. Своей в саду полно, а чужая-то вкуснее! Зинченко не выдержал и тихо рассмеялся, представив маленького, лохматого Лешку, перелезающего через чужой забор. — И что, ловили? — А то! — Лешка задорно фыркнул, повернувшись к командиру. Солнечный луч поймал его смеющиеся глаза. — Баба Маша деду и сдала меня с потрохами. Ну, дед мне тогда знатных звиздюлей всыпал, для профилактики. Между ними на некоторое время повисло молчание. Когда они спускались с обрыва, солнце ещё сильнее опустилось, освещая своими яркими лучами макушки деревьев. — А шмелей вы тут с пацанами ловили? — внезапно спросил Лешка, когда увидел пролетающего мимо шмеля. Зинченко посмотрел на насекомое, и по его лицу разлилась теплая, редкая улыбка, уводящая куда-то глубоко в воспоминания. — Ловили, как же без этого, — негромко отозвался командир. — Садистская, конечно, забава была, сейчас вспомнить стыдно. Поймаешь его аккуратно, чтобы не цапнул, найдешь сухую тонкую тростиночку — и прямо на жало насаживаешь. И выпускаешь, — хохотнул мужчина, вспоминая былые времена. — А он и летал ведь, мы с пацанами тогда так ржали с этого. Лешка звонко рассмеялся, запрокинув голову. — Ничего себе! Командир корабля, образец дисциплины, а издевается над несчастными насекомыми! — Да уж, образцом я точно не был, — Зинченко покачал головой, но взгляд его снова посерьезнел. — Тут у меня друг жил, Витька, мелкий такой, шустрый. Из соседнего дома. Мы с ним вечно во все передряги встревали. Один раз чуть инвалидом пацана не оставили. До сих пор, как вспоминаю, мороз по коже. — А что случилось? — Лешка подался вперед, ловя каждое слово. Ему безумно нравилось слушать о прошлом Леонида — узнавать про его детство и молодость. — Да соорудили мы дурость одну, — Зинченко повернулся и указал рукой куда-то левее обрыва, в сторону густых зарослей ив. — Там дальше, за холмом, озеро есть старое. На берегу ива огромная росла, ветки прямо над водой нависали. Ну мы и смастерили импровизированную качелю. Нашли толстую веревку, привязали к верхней ветке, а снизу обвязали толстую деревянную палку. Тарзанка, по сути. На ней можно было и руками держаться, и просто сесть верхом, раскачаться со склона и в воду прыгать. — О, мы в детстве тоже такую делали! — подхватил Лешка. — Круто же! — Круто, пока дожди не пройдут, — глухо хмыкнул Леонид. — Дня три лило как из ведра. Грязища, скользко. А нам не сидится. Побежали к озеру. Витька первый вызвался. Схватился руками за эту палку, разбежался и раскачался... А руки-то мокрые. На самом пике высоты у него ладони соскользнули. И полетел он спиной вниз. Должен был в воду уйти, на глубину, а его ветром назад качнуло. В общем, шмякнулся он прямо на самый берег, у самой кромки воды. А там, как назло, острый камень из земли торчал. Лешка даже затаил дыхание, инстинктивно сжав кулаки в карманах. — И что? — И всё, — вздохнул Зинченко. — Открытый перелом руки. Кость наружу, кровь хлещет, Витька орет дурным матом на все озеро, а мне тринадцать лет, у самого руки трясутся. Я его на себе пер три километра по этой грязи до деревни, при этом сам его тащил и ревел. Думал, убьют меня и родители его, и бабушка моя. Ничего, дотащил. Скорая из района часа два ехала. Руку ему тогда собрали, конечно, шрам на всё предплечье остался. Зато после этого мы с этой тарзанки только солдатиком прыгали и веревку сто раз проверяли. — Ужас какой... — тихо выдохнул парень. — Хорошо, что отделался только сломанной рукой. Могло быть и хуже. —Это точно. Уже стоя у реки, Лешка открыл сумку, в которую они сложили весь свой инвентарь. Достал чистые полотенца и запасную одежду и, скинув с себя футболку, прыгнул в речку бомбочкой. Через несколько секунд он всплыл на поверхность, протирая глаза от воды. — Лёнь, давай присоединяйся! — улыбнулся парень, смотря на мужчину, который по-прежнему оставался на суше и перебрался под огромный, раскидистый дуб, росший у самой кромки берега. Его мощные зеленые ветви создавали густую, прохладную тень. — Я попозже, Леш. Но Гущина подобный расклад совершенно не устраивал, и он, не заботясь о чистых вещах и полотенцах, со всей дури ударил по водной глади, отчего брызги разлетелись во все стороны, в том числе попав на Зинченко. — Гущин, твою мать! — рявкнул он, но в голосе вместо настоящей злости прозвучало привычное, почти родное ворчание. — Ты как ребенок, честное слово. Совсем страх потерял? — Ну вот видите, вы уже намокли, у вас есть повод окунуться полностью! — усмехнулся парень, ложась на спину и доверяя свое тело течению. — Или мне повторить? — Я тебя щас повторю, — пригрозил мужчина, на что услышал лишь смешок. Зинченко стоял у кромки воды, глядя на это задорное, мокрое и абсолютно счастливое лицо. На солнце капли на коже Лешки горели как бусины. И в этот момент вся тяжесть прожитых лет, инструкций и субординации вдруг показалась Леониду такой ничтожной по сравнению с этим плещущимся чудом. Он посмотрел в воду и лишь слегка улыбнулся. Здесь было по-особенному глухо и спокойно. Река в этом месте разливалась широко, а вода — удивительно для этих мест — казалась прозрачной, с чистым бирюзовым отливом у песчаного дна. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо в желто-розовый оттенок, и по воде поползла первая вечерняя прохлада. Мужчина тихо вздохнул и потянулся пальцами к пуговицам на своей льняной рубашке. Он скинул рубашку, кинув ее в сторону сумки у ивы, и побрёл к воде. После душного дня и раскаленного дачного воздуха первый шаг показался почти ожогом — чистая, хрустальная прохлада мгновенно обняла щиколотки, заставляя кожу покрыться крупными мурашками. Зинченко замер на секунду, привыкая к контрасту. Прохлада поднималась выше, приятно остужая тело, смывая скопившуюся в мышцах тяжесть всего дня. Он посмотрел вниз: глубина манила, река в лучах заходящего солнца казалась жидким драгоценным камнем — прозрачным, глубоким, дышащим вечерней свежестью. Толкнувшись от песчаного дна, он мягко скользнул вперед, полностью погружаясь в воду. Когда он вынырнул, откинув назад мокрые волосы, мир вокруг окончательно сузился до этого тихого вечера, шума воды и замершего напротив Гущина. — Ну как? — поинтересовался парень. — Освежает. — Ну вот и всё! А вы до последнего упирались, — буркнул недовольно парень, несмотря на счастливую улыбку.