Влюбленность

В третий месяц весны девятнадцатого года правления Императора Мудрости наследный принц Аль-Хайтам прибыл в южную провинцию Кшахревар для проведения первой официальной инспекции новых территорий. Формальным поводом стала проверка храмовых архивов и составление новых налоговых реестров — задача, требующая ледяной внимательности и точности, которыми славился молодой принц. Высокий, затянутый в тёмно-изумрудный шёлк с вышитыми серебром листьями лотоса, Аль-Хайтам держался с той отточенной сдержанностью, которую годами воспитывали в нём лучшие наставники Академии. Его тонкие пальцы, привыкшие к кисти каллиграфа, легко скользили по свиткам, пока он просматривал документы. Острый взгляд выхватывал малейшие неточности в отчётах. — Воистину достойный наследник, — шептались чиновники Кшахревара, склоняясь в поклонах. К вечеру, когда весенний ветер уже затих в ветвях персиковых деревьев, начался пир. Зал освещали сотни фонарей, их свет дробился в чашах с вином и играл на нефритовых подвесках. Музыканты извлекали из струн уда печальные звуки, напоминающие о древних временах. Аль-Хайтам сидел во главе стола, сохраняя безупречную осанку и едва притрагиваясь к угощениям. Его взгляд скользил по залу, отмечая малейшие детали: как дрожат пальцы местного министра финансов, когда тот подносит чашу к губам, как нервно теребит рукав верховный судья. Но всё пошло наперекосяк, когда рядом с ним опустился юноша. Карминно-красное ханьфу струилось вокруг его фигуры, создавая иллюзию, будто юноша парит над полом. Золотистая коса, небрежно переплетенная лентой цвета свежей крови, спадала до пояса. Когда он склонился, наполняя чашу принца вином из сумерской розы, тонкий аромат лотоса нилотпала окутал Аль-Хайтама. — Да будет здоров наследный принц, — произнёс он негромко, совсем под ухом. Аль-Хайтам поднёс чашу к губам, пытаясь скрыть легкую дрожь в пальцах. Вино оказалось лёгким, но голова кружилась совсем не от него. Вечер тянулся, как капля мёда стекает по фарфору. Принц отвечал на витиеватые тосты великого мудреца Азара, обсуждал политику и торговлю, но его внимание то и дело возвращалось к фигуре в красном. Кавех словно танцевал между гостями, его движения были исполнены той небрежной грации, которой не научить никакими уроками этикета. Аль-Хайтам ловил себя на том, что раз за разом смотрит на юношу со спины; он пытался сфокусировать взгляд не на нём, а на людях вокруг, на лицах услужливых чиновников, но взгляд предательски выхватывал из толпы только золотую косу. Когда последние свечи начали догорать, Аль-Хайтам поднялся, сославшись на усталость с дороги. В его покоях, где лунный свет рисовал узоры на шёлковых ширмах, он долго сидел у окна, глядя на сад. Перед глазами всё плыла золотая коса с алой лентой, а в ушах звучал тихий голос, произносящий пустые, ничего не значащие слова приветствия. Принц, гордость империи, впервые в жизни не мог уснуть не из-за государственных дел. Утро началось с головной боли. Аль-Хайтам сидел за низким столиком, вчитываясь в цифры налоговых реестров, но строки плыли перед глазами. Он не спал прошлой ночью — лежал, вслушиваясь в шорох ветра в роще за окном, и видел в темноте силуэт в карминном шёлке. — Ваше Высочество, — генерал махаматра Сайно деликатно кашлянул, — мудрец Азар просит отложить просмотр документов. Он настаивает на демонстрации местных храмовых ритуалов. Аль-Хайтам поджал губы. Вчера они успели проверить едва ли треть необходимого. Но отказать было бы неучтиво — культурные традиции требовали особого внимания при интеграции новых земель. В храме пахло благовониями. Церемония тянулась, как густой мёд, и принц уже почти задремал, когда услышал знакомый голос. Кавех читал какие-то стихи, его голос звучал как далёкий горный ручей. Аль-Хайтам вдруг выпрямился. — Превосходный чтец, — мудрец Азар шепотом склонился к принцу, хитрыми глазами наблюдая за реакцией последнего. — Он служит в храме уже... пять лет. Воистину бесценный... Аль-Хайтам кивнул, не слушая. Он смотрел, как длинные пальцы Кавеха перелистывают страницы свитка. Как бы усердно тот не делал вид (и, стоит признать, достаточно убедительно), глаза то и дело всплесками выдавали недоумение и с досадой глядели на несчастные страницы. Но рассмотреть поближе это принцу так и не удалось. Дни потекли странно. Утром — документы, днём — бесконечные церемонии и демонстрации, вечером — пиры. И везде, будто случайно, появлялся Кавех. То разливал вино, то читал стихи, то играл на струнах. Его присутствие туманило разум сильнее любого вина. На пятый день Аль-Хайтам поймал себя на том, что выискивает в толпе знакомый силуэт. На седьмой — осознал, что помнит наизусть каждое сказанное Кавехом слово. На девятый — впервые в жизни соврал в письме в столицу, объясняя задержку сложностью проверок. — Может, господин желает взглянуть на чертежи древних хранилищ? — предложил Азар. — Кавех... превосходно разбирается в архитектуре и древностях. Аль-Хайтам сжал пальцами виски. Он знал, что те заметили. Он видел насквозь их игру — каждое появление Кавеха было рассчитано, с каждым разом его представляли всё более ценным, каждая встреча подстроена. Видел, как переглядываются министры, как прячут улыбки слуги. Видел настороженный взгляд Сайно. А ночью ему снились карминовые глаза и золотые длинные распушенные волосы на шелковых простынях, лунный свет на бледной коже, алая лента, оказавшаяся где-то на полу, и тихие всхлипы, звенящие в ушах. — Ваше Высочество, — Сайно говорил всё настойчивее, — мы должны вернуться. В столице ждут отчёта. Аль-Хайтам кивал и оставался. Когда Азар как бы невзначай упомянул, что... О чудо! Оказывается, Кавех — самый что ни на есть любимый воспитанник главного храмового зодчего, принц промолчал. Когда через два дня выяснилось, что Кавех — незаменимый помощник в ведении архивов Кшахревара, только сжал зубы. В висках стучало. Он понимал, что его водят за нос. Что каждая уступка, каждая отсрочка отъезда — это победа местных чиновников. Что об этом уже судачат слуги и шепчутся министры. А потом Кавех снова появлялся в своём красном ханьфу, и все мысли испарялись, как утренняя роса над тропическим лесом. На двенадцатый день мудрец Азар, кланяясь, сообщил, что Кавех официально усыновлен семьёй министра культуры. — Какая честь для простого храмового служителя, — Аль-Хайтам процедил эти слова сквозь зубы, глядя в окно, где в саду мелькнул карминный шёлк. Вечером он сидел у окна, массируя виски. За ширмой шептались советники — кто-то говорил о позоре, кто-то о манипуляциях, кто-то о гневе Императора. А он смотрел на луну и думал о том, что никогда не видел улыбки Кавеха — настоящей, не отрепетированной. И что отдал бы половину империи, чтобы увидеть. В коридоре послышались шаги — лёгкие, будто танцующие. Аль-Хайтам прикрыл глаза. Он знал эту поступь наизусть. На тринадцатый день мудрец Азар, низко склонившись, заговорил о снижении ежегодной дани. Аль-Хайтам слушал, постукивая пальцами по столу. За его спиной Кавех расставлял чайные чашки — каждое его движение отдавалось дрожью где-то под рёбрами принца. — Десять процентов, — отрезал Аль-Хайтам. — Тридцать, Ваше Высочество. И право самостоятельного назначения младших чиновников. Аль-Хайтам стиснул зубы. Позади него фарфоровая чашка коснулась столика с едва слышным звоном. Тонкие пальцы Кавеха на мгновение замерли над чайником. — Пятнадцать. — Ваше Высочество так спешит домой? — Азар улыбнулся уголком рта. — А ведь юный господин Кавех только начал разбирать древние архитектурные свитки в восточном крыле храма... Вечером Аль-Хайтам метался по комнате, как пустынный тигр в клетке. Сайно, нахмурившись, зачитывал послание из столицы. — Двадцать пять процентов, — наконец процедил принц. — Право назначения чиновников до третьего ранга. И... Он замолчал, глядя в сад, где в сумерках мелькнуло знакомое красное ханьфу. На четырнадцатый день торговались о праве собственного суда. На пятнадцатый — о размере торговых пошлин. Аль-Хайтам подписывал указы, понимая, что каждый из них — гвоздь в крышку его безупречной репутации. По ночам он просыпался, представляя гнев двора. А днём смотрел, как солнечные лучи играют в золотых волосах Кавеха, и все мысли о долге таяли как дым. — Может, господин желает взглянуть на новые чертежи? — мудрец Азар появлялся словно из ниоткуда. — Молодой господин Кавех как раз собирался... На шестнадцатый день Аль-Хайтам сдался. — Я заберу его, — эти слова дались труднее, чем все предыдущие уступки. — Назовите цену. Азар изобразил искреннее удивление: — Но господин Кавех теперь сын министра культуры! Как можно говорить о... — Цену. Торг длился до рассвета. Аль-Хайтам соглашался на всё — автономия судопроизводства, право самостоятельного сбора налогов, снижение дани на треть, особые торговые привилегии. Сайно за его спиной беззвучно скрещивал руки на груди, подсчитывая колоссальные убытки. Когда забрезжил рассвет, всё было кончено. Аль-Хайтам стоял у окна, слушая, как во дворе готовят вьючных яков к отъезду. В стекле отражалось его бледное лицо с тёмными кругами под глазами. — Ваше Высочество, — голос Кавеха прозвучал у самого уха. — Позвольте собрать в дорогу ваши вещи. Аль-Хайтам обернулся. Впервые за все эти дни они были наедине. В утреннем свете Кавех казался особенно красивым — или, может, дело было в том, что теперь принц мог смотреть на него без помех. — Ты знаешь, чего мне это стоило? — спросил он тихо. Кавех опустил карминовые глаза: — Ваш недостойный слуга... — Не притворяйся. Ты всё прекрасно понимал. На губах Кавеха мелькнула та самая улыбка — не отрепетированная, живая. Но тут же тот отвернулся от него и едва слышно буркнул под нос: — Естественно. Как и вы. Я-то и грамоте начал учиться в восемнадцатую зиму, какая же из меня ученый-святоша... Караван тронулся в путь, когда солнце поднялось над горизонтом тропического леса. Советники ехали молча, мрачно глядя в землю. Где-то позади раздавался звон бубенцов на упряжи повозки с приданым нового императорского наложника. Аль-Хайтам улыбался, глядя прямо перед собой. В седельной сумке лежало гневное письмо из столицы, в голове роились мысли о предстоящем тяжелейшем разговоре во дворце, но... Где-то позади негромко звенели бубенцы, и этот звук заглушал все тревоги. В конце концов, думал он, любовь никогда не бывает слишком дорогой. Даже если цена — треть имперской дани провинции Кшахревар и репутация самого рассудительного принца Академии. Вечером, устроившись на привале, он смотрел, как длинные пальцы Кавеха очищают для него персики от косточек. Золотая коса была перевязана всё той же алой лентой, а на губах играла едва заметная улыбка — та самая, не отрепетированная. Аль-Хайтам откинулся на подушки и прикрыл глаза. Пусть весь мир катится к демонам Бездны.