Я не целуюсь ("Superman" ver.)

—Осторожнее, я на каблуках! Туфли — не скучные, черные и лакированные, а открытые, женские, на каблуке сантиметров так десять — стучали по полу громко, когда его толкнули в уборную клуба. Этот звук всё равно не мог перебить рык электрогитар за стенкой, но Минги слушал его и только его в эту секунду. Не на грани разврата, как призывно обнаженные ключицы, а далеко за ней, когда такая обувь надета на хрупкого, высокого парня. —Сейчас окажешься на коленях и это перестанет тебя волновать, — последняя кабинка защелкивается на самый хлипкий из замков Вселенной. Колени тут же разбиваются об кафельный пол, но Юнхо это, кажется, совсем не волнует. Пальцы не слушаются, когда он тянется к тяжёлой бляшке утыканного металлом ремня, но у Минги не хватает терпения на те долгие секунды, что он пытается с ней разобраться. Впивается грубо пальцами в раскрасневшиеся щëки: —Господи, насколько же ты высоко? Вообще не здесь. Большие карие глаза блестят, расфокусированные и осоловелые: —Поцелуй меня. —Я не целуюсь. Минги имя-то его запомнил только потому, что охрана музыканта жаловалась на этого парня каждый раз, когда тот уходил в гримерку. И потому, что все бармены 6-ой улицы тоже знали имя и лицо этого горе-фаната, который увивался за звездой уже не первый месяц. Таких, как Юнхо, сотни, если не тысячи в этом городе пороков. Да и у Юнхо, если быть совсем уж откровенным, Минги не первый. У этого парня просто отвратительный вкус на грубых бэд-боев, которые не смутятся его ростом, приправленным высоченными каблуками каждый выходной вечер, и сделают то же самое, что делает сейчас Минги — расстегнут ширинку перед его лицом. Есть что-то почти отчаянное в том, как Юнхо за эту скользкую от алкоголя и тел сторону жизни хватается. То ли ради денег во имя студенческого кредита, то ли из-за того, что глубоко внутри что-то сломано неоправдавшейся американской мечтой, не важно. Иногда кажется, что только вот так, на грани пьяной страсти и смерти он и может волочить своё бытие, показывая всем сразу худшее своё качество и надеясь найти героя, который его таким примет и спасет, выдернет тусклый золотой самородок из грязной реки. Но пока что Юнхо получает только далеко не вежливую просьбу открыть рот и высунуть язык. —Ты только этого и хотел все эти битые пол года, что не отлипаешь от меня, да? Скажи, я сдался быстрее, чем другие твои жертвы, или где-то чуть повыше в рейтинге? Ах, точно, ты не можешь говорить. Чудно. У кожи солоноватый привкус, в помещении явно есть люди, кроме них, но Юнхо на это наплевать. Градус внутри настолько велик, что всего одним поцелуем он мог бы заставить Минги опьянеть тоже, толкнув вместе с языком ему горечь виски. Почему только он отказался? Тяжесть его возбуждения на языка такая приятная, он же наверняка весь такой. —Ну же, двигайся, детка, ты здесь только ради этого. Волосы больно путаются между пальцев и массивных колец, когда его голове задают темп. Челюсть онемела ещё задолго до этого, и все старания Юнхо уходят на то, чтобы держать зубы подальше от твёрдой плоти. Если бы при каждом толчке она на секунду не перекрывала дыхание, было бы совсем сложно, а так — горло сжимается до измученного хрипа, в уголках глаз проступают слезки, ещё сильнее портя макияж, а руки сами хвастаются за поясницу Минги в поисках хоть какой-то опоры — и Юнхо чувствует себя живым, потому что так и умереть может. —Не могу представить, как у тебя сейчас голова кружится. Вискарь, травка, мой член, ты чем вообще дышишь? Тебя правда такое возбуждает? Посмотрел бы Минги на бугорок, виднеющийся под мини-юбкой, то понял бы, что да. Когда мир перед глазами плывёт, лишенный всех проблем, кроме попыток не потерять сознание прямо сейчас, когда бедра дрожат и сладко тянет в животе от укусов эйфории, когда можно пересчитывать языком венки на горячем стволе и мечтать о страстном, полном жизни поцелуе — возбуждает. И почему только Минги отказался? Это же чертовски привлекательно — впиться в губы, на сцене поющие о том, что любви не существует, самой настоящей любовью, жаждой, желанием. Особенно в такие пухлые и мягкие на вид губы, как у Минги. Они бы отлично сочетались с потресканными до крови губами Юнхо. Может, даже исцелили бы их, и делали бы это часто-часто, чтобы кроме них думать ни о чём не нужно было. Темп становится всё более нетерпеливым. Пульсация отдаётся в горящих висках, в поцарапанной на затылке коже, в саднящих коленках, во рту, наконец, но там чужая, хоть от этого и трижды более приятная. Чёрт его знает, сколько Юнхо тут старался — до стекающей по подбородку слюны и слез, до красноватых жгучих царапин у Минги на пояснице, до нового прилива непонятно откуда взявшихся сил, заставляющих ещё усерднее насаживаться, носом до лобка дотягиваясь. Собственные стоны Юнхо уже давно не различает, а вот Минги слышит отлично — то, как он вибрацией по организму плывет, не хуже любого алкоголя кроет, и наклоняется вперёд, совсем глубоко себя загоняя и замирая так, тоже утопая в удовольствии. Горечи во рту практически нет — весь жар спустился вниз по глотке, оседая где-то в животе. Но до собственного возбуждения дела вообще нет, когда в глазах начинает темнеть, и мозг уже перебирает варианты, в каком из душных отрезвителей завтра проснётся, или оставят его прямо здесь до самого утра.

***

Мягкость под спиной настолько непривычная, что на секунду сознание в неё проваливается, и тут же просыпается, сваливая на тело все неприятные ощущения скопом: забитость, тошноту, сухость в горле и резь в коленях. А ещё, кажется, подвëрнутую лодыжку. А ещё, кажется, Юнхо понятия не имеет, где оказался. По плакатам с Минги на стене можно было бы подумать, что это его собственная комната, но нет. У него не стоит в углу электрогитара, не трещит по швам шкаф от количества шмоток и не пахнет так приятно табаком и кожей, как здесь. А ещё не окликает голос с другого конца кровати: —О, очнулся-таки. Я уж думал катафалк вызывать. Героиновый шик давно прошел, детка, ты не в моде. Минги, сидя в телефоне, не глядя протягивает ему стакан воды. Юнхо хочет сказать спасибо или что-то спросить, но язык не слушается абсолютно. Даже глотнуть получается не с первого раза. —Ванна справа по коридору. Шмотье твоё там же. Приведи себя в порядок и можешь быть свободен. —Почему, кха, — горло продолжает усердно першеть даже после того, как граненый стакан оказался пустым, — почему ты привёз меня к себе? —Потому что я не совсем конченный мудак. Пытался сдать тебя в вытрезвитель, но им ты, кажется, уже надоел. Но если больше предпочитаешь просыпаться на полу клуба, дай знать, — Минги подмигивает. Юнхо на негнущихся ногах уходит в ванну. Он ненавидит это чувство по утрам. Смотришь в зеркало, на себя, бледного, как призрак, с тëмными несмываемыми кругами туши и карандаша под глазами, въевшейся в трещинки губ матовой помадой и понимаешь, что вчера ночью получил всего, что хотел. Даже чуточку больше, учитывая то, что Минги оказался просто плохим парнем, а не плохим человеком, и удосужился не только не оставлять Юнхо одного в таком состоянии, но и снять с ног путы каблуков на ночь. Но чувствовал ли себя он счастливым после того, как желание последних месяцев исполнилось? Точно нет. Холодный душ едва бодрит. Юнхо не находит в себе сил одеться и думать о том, что делать дальше. Поэтому просто возвращается в спальню и валится на кровать, готовый к тому, что вышвырнут его отсюда только насильно. —Остаешься до понедельника? — спрашивает Минги, кажется, ничего особенного в этом вопросе не видя. —А можно? —Если хочешь ещё секса — можно. Что угодно, лишь бы забыться хотя бы ещё немного. Юнхо двигается ближе к Минги и прижимается носом к горячему голому боку. На протрезвевшую голову это ощущается совсем иначе, нежели в пьяном угаре, как это происходило все разы до этого. Откуда-то из недр сознания возвращается давно потерянные стыд и странная жажда не просто тела, а человека рядом. Так, чтобы за прикосновением к сильному, приятному телу следовало не неизбежное соитие, а объятия, долгие и тёплые. Если Юнхо сейчас даст волю этой слабине, то неизбежно расплачется прямо сейчас, и пора бы уже потянуться дрожащими пальцами к тëмной ареоле соска или сразу, не церемонясь, к резинке боксеров, но не получается. Благо, Минги приходит на помощь: —Иди сюда, детка. Сажает поверх, через себя одну его ногу перекидывая, заставляет на коленях приподняться, хоть это всё ещё саднит, и припадает губами к шее. Приятное пятнышко боли тут же растекается там, и Юнхо ощущает, как кожа подергивается красным, сохраняя явный след. Потом ещё один, и ещё, и ещё, каждый такой тягучий и основательный, что дня три ещё точно будет виден, и сойдёт только с синяком. Все прочие ощущения постепенно уступают место возбуждению, но на трезвую голову это ощущается настолько непривычно, что практически страшно. Юнхо тянется к тумбочке, заприметив там упаковку смазки, и всучивает еë Минги в попытке намекнуть на поторопиться и быть порезче, чтобы не давать волю смущению, но тот лишь бросает его на кровать рядом, у самой ключицы парня выдыхая: —Да погоди ты. Не мешай наслаждаться уловом этих выходных. Минги, кажется, искренне нравится медленно и мучительно изучать его. Его язык широко проходился по груди, дразня и надавливая, в то время как руки прижимали за талию к себе так тесно, что ещё немножко трения, и Юнхо не доживет до момента, когда сможет почувствовать член внутри себя. Ласка порой сменяется зубами, помечающими всё, за что только укусить можно податливое тело, беспомощно хватающееся за плечи и подушки, не знающее, куда себя деть от удовольствия. Минги на пробу перемещает одну из рук ему на живот, продавливая, и каким-то своим мыслям ухмыляется, в глаза заглядывая: —Пожелания по позе? Пока я добрый. —Что-нибудь, где я лежу, — мямлит Юнхо дрожащим голосом, — стоять больно. —Для кого-то, вроде тебя, ты слишком много смущаешься. Юнхо вспыхивает смелостью и охватывает ладонями щеки Минги, чтобы поцеловать и доказать обратное, но тот лишь смеётся и сдерживает его за шею: —Не-а. И переворачивает, подминая под себя. Это невозможно. Невозможно испытывать одновременно тревогу и наслаждение от того, что кто-то к тебе такой пристальный и внимательный, когда просто растягивает в постели, исключительно эгоистичные цели преследуя. Юнхо что угодно мог понять и принять в сексе, особенно если градус в его крови стирал формальности — вот тогда точно не было никакого дела до того, что происходит. Но повадка Минги нерасторопно, с какой-то непростительной чуткостью для обычной интрижки наблюдать за процессом убивала что-то внутри. Почему он не целуется? Почему этот замечательный парень, с которым Юнхо, может, хотел бы задержаться чуть подольше, чем до понедельника, не позволяет прикоснуться к губам, которые так горячо прикусывает, наблюдая, как собственные пальцы в чужом теле тонут, плавя напряжение изнутри? —Расслабься, умоляю. Иначе я начинаю думать, что тебе не нравится, — рука Минги оглаживает бедро, чуть царапая мозолистой от игры на гитаре ладонью, и Юнхо на мгновение приходит в себя, в талии навстречу выгибаясь, чтобы получить больше. — Так-то лучше. Минги ощущается глубже, и теперь в их распоряжении всё время мира и чистая голова, чтобы это прочувствовать. Пульс обволакивает нутро, ускоряется и греет тело изнутри и снизу вверх. Пальцы дрожат, а глаза закатываются, когда Минги находит нужный комочек нервов и несколько раз надавливает прямо на него, словно запоминая, куда нажимать. От стона снова заскребло в горле, на что движения замедлились, но не прекратились: —Потише со стонами. Признаю, перестарался вчера. Лучше помолчи. А Юнхо и не может позволить себе открыть рот, потому что этой крохотной, незначительной, но всё же заботой, теперь парализован. Жар и тугость расплылись по нутру глубоко и плавно, когда Минги, раскатав презерватив, толкнулся вперёд, сразу до конца. Бедра вокруг его талии сжались так сильно, что двигаться теперь стало невозможно. Тяжело выдохнув, он запустил ладони Юнхо под поясницу и наклонился к самому его уху, придерживая: —Сделаешь кое-что для меня? Несколько частых, судорожных кивков. —Опусти руку вниз, к животу. И не убирай. Ещё один сдавленный стон всё же вырвался, когда под кожей проступил член Минги. Захотелось немедленно почувствовать, как под мышцами будет перекатываться его ощущение, надавить, ещё больше давления для обоих создавая. До слез приятно. И слишком, чересчур чувственно-близко они друг к другу в этой позе, когда ноги Юнхо всё же расслабляются и теперь едва держатся на весу от ритмичного темпа. Может, лучше было бы, как вчера, до кровавых коленок. Или у стены, ощущать, как из тебя душу вытряхивают, пока ты еле держишься за дверной проём. Или оседлать самому, раз уж на то пошло — показать, как много на самом деле внутри нужды и порока и как мало хорошего осталось. Но нет. Юнхо в клетке из сильных, горячих объятиях, ощущает, как внутри разгоняют что-то слишком похожее на настоящую любовь, а не ту пародию, которую он вечно ищет. И грехом теперь кажется вчерашнее желание по пьяни Минги целовать — не было бы никакого исцеления покусанным губам, лишь боль для мягких и розово-пухлых. Наверное, Минги — это последний подарок жизни для Юнхо. Он мог бы забрать его целиком себе, если бы не скитался по 6-той улице бесцельно, цепляясь за не тех людей. Но теперь его не поцелуют, а только расстегнут ширинку и выставят на улицу в утро понедельника, потому что не зря, видимо, Минги поет о том, что любви не существует — они не могут дать еë друг другу, хоть оба по-своему пытались. Юнхо отталкивает Минги и перекидывает ему свои ноги на плечи. Тот не возражает, придерживая на лодыжки, одна из которых начинает болеть, и это уже привычнее. Следы укусов на груди ноют под собственными прикосновениями, и, наверное, стоит сделать из них эскиз и набить татуировкой, чтобы они никогда не прошли. Черт, да, Юнхо так и сделает, когда выйдет из этой квартиры. Но сейчас он чувствует, как Минги над ним беспорядочно дышит и темп свой делает все несдержанее, гонясь за разрядкой, и это лучшее, что может происходить. Рябь в глазах. Ноги сводит, и сладкая конвульсия перебирает их тела одновременно, до дрожи в горле.

***

Когда Минги выходит из душа, Юнхо обнимает подушку, всё ещё поглядывая на него из-под оргазменной неги: —Может все-таки подольше понедельника? —Нет, прости, детка, но я не твой герой.