Кенопсия

«Ночь струится за твоим окном, За моим она навеет грусть, Нам пока не быть с тобой вдвоём, Это нужно время, ну и пусть.»

      Иногда становится страшно.

      Сигарета тушится о загрязнённую пеплом пепельницу, забитую окурками. Но лучше бы окурками была забита голова, чем мыслями. Хотя, может то лишь галлюцинации? Может их и нет вовсе?       Ноги свисают с подоконника, а после ступают по прохладному полу, унося своего хозяина в сторону кухни тёмной квартиры-студии. Это помещение он знает вдоль и поперёк. Знает, что по углам прячется пыль; знает, что сверху на кухонных шкафчиках прячется его страх, стараясь забиться как можно дальше и выше, чтобы не нашли; знает, что за шкафом в прихожей живут мысли, которые особенно прочно проникают в голову под покровом ночи. Отвратительно.

      Иногда становится грустно.

      Кружка кофе на рассвете никогда не спасает от желания спать — он знает. Знает, но всё равно — продолжает делать. Это уже как ритуал. От него ни горячо, ни холодно. Но немного печально.       Когда думаешь о том, что в голове пыльно, как по углам этой квартирки, — несомненно одолевает печаль. Как же так? Может, это лишь кажется? Может, на самом деле ему весело, а он просто строит из себя жертву, чтобы обратили внимание? Для этого же все эти люди лежат в больницах с расстройством личности, депрессией и ПТСР? Может, ему тоже лучше лечь?       Взгляд падает на кровать. Последний раз он там был дня два назад. А потом просто — не хотелось.

А иногда становится уже всё равно.

      Он просто — кукла. Механизм, созданный кем-то, кто называет себя его «матерью». Он не создан для чувств и эмоций. Он создан для хладнокровия, отстранённости, возможно, ненависти. У него вместо органов трубы, механика, шестерёнки, что создают видимую работу организма, помогая жить. Хотя и живым он себя тоже не чувствует.       Скарамучча сидит сложив руки на столе и уложив на них свою голову. Пара началась двадцать минут назад. Будь его воля, он бы с радостью не приходил сюда совсем. Ну или хотя бы недельку. Может, две. На парах скучно, но можно заполнить свою голову информацией. Такой, чтобы она не душила.       Иногда Скарамучча думает о том, что был бы не против того, чтобы люди им пользовались. Его привлекала мысль стать инструментом для сильного человека, чтобы его использовали как предмет устрашения. Быть наёмником было, в какой-то степени, его мечтой. Убивать по приказу или желанию. Душить человека, сжимая пальцами его горло, чувствовать, как бьётся пульс, как мягкая кожа прогибается, мнётся под сильным хватом кукольной руки.       Но он просто сидит на парах, совершенно не имея представления о том, куда бы податься в этом мире. Да и есть ли для него здесь место?

Но даже так хочется верить...

      — Один айс-латте, оплата по карте, — Скарамучча достаёт карту, сильнее натягивая маску на лицо.       — Хорошо, можете прикладывать, Ваш заказ будет готов в течение трёх минут, — новый бариста в кофейне возле университета показался ему слишком ярким. Он был как маленький кусочек солнышка, что спустился с неба и бегал меж людей, даря небольшое, приятное тепло. Он был ярким, заметным и нежным. Скарамучче он не понравился.

Что однажды будешь нужен.

      — Вам как обычно? — Казуха уже привычно улыбается, смотря на постоянного клиента. Скарамучча лишь кивает в ответ, отводя взгляд. Бариста пробивает напиток и протягивает терминал, слыша привычный въедливый писк, оповещающий о том, что оплата прошла. Он отворачивается к кофе-машине, начиная приготовление заказанного напитка, а Скарамучча взглядом блуждает по стройной спине, что виднелась из-под слегка прозрачной рубашки.       Казуха не нравился ему. Он был слишком светлым, слишком добрым, слишком нежным, слишком для Скарамуччи. Может, он себе это придумал, но он видел, что бариста относится к нему по-другому.       Он знал, что Казуха не любит слишком сладкие напитки, знал, что он играет на флейте, что досталась ему от друга, знал, что он живёт в семнадцати минутах ходьбы от кофейни, потому что засекал, когда провожал его до дома, знал, что у него есть белый кот по кличке Бинхва, а ещё знал, что Казуха ни с кем не встречался.       Они завели беседу случайно. Осенью, кажется, это было. Скарамучча зашёл в кофейню, потому что начался сильный дождь, а Казуха предложил свою помощь, когда увидел промокшего клиента.

«Пусть тогда так часто льют дожди, Их заменит белых хлопьев снег, Всё останется когда-то позади, Грусть, печаль и ожиданий бег.»

      Скарамучче нехорошо. Он лежит на кровати в своей квартире и смотрит в тёмный потолок. Он не спал уже почти три дня. Столько же не выходил на улицу. Столько же не посещал университет и, как следствие, не виделся с Казухой. Нет, не подумайте, он всё ещё ему не нравился. Просто с ним было лучше.       Скарамучча привык к пустоте. Он помнил, что было время, когда он мог жить: он гулял с друзьями, часто играл с ними в игры по войс-чату, даже когда-то влюблялся и грустил. Даже радовался.       Это было так давно по ощущениям, но так недавно по факту. Всего два года назад. Он был. Был там, это была его жизнь, его эмоции, его чувства.       Но сейчас их как будто вырезали. Так больно, словно на живую, без анестезии, скальпелем вскрыли голову, а потом и сердце. Заменили органы живого человека на механизмы, проводя трубы вместо сосудов и органов, заменили на металл всё, что было внутри и от привычного человеческого осталась только кожа, как пластмасса. А в месте суставов — шарниры. Дешёвый материал для создания кукол по акции. Скарамучча ощущал себя именно таким.       А кислород куклам не нужен, как и сон, и еда. Невольно поднося руки к своему горлу, смыкая их на нём — не хватает смелости проверить, сможет ли задохнуться. А стоило бы. За окном падают первые белые хлопья снега. Начало декабря. Совсем скоро наступит новый год и всё пойдёт по новой. Снова и снова.

***

      Кенопсия. Неологизм, обозначающий тоскливую, жутковатую атмосферу места, которое обычно наполнено людьми и жизнью, но в данный момент полностью пусто и тихо. Термин описывает ощущение «гипер-пустоты», когда отсутствие людей воспринимается особенно остро как эмоциональный «негативный» образ прежней активности.       Скарамучче откровенно говоря плохо. Его мутит уже который день. Он почти физически ощущает, как бурлит жидкость внутри него, что нормальные люди назвали бы кровью, а он назовёт это «нечтом», потому что не знает, что за жидкость течёт в его трубах. Хочется разодрать себе живот, вспороть его, потому что он чувствует, будто гибкие силиконовые трубы касаются его изнутри. Это мерзко. И страшно. Страшно, потому что головой он понимает, что ему просто кажется, но тело проецирует мысли слишком на себя. Слишком правдоподобно. От этого плохо.       Пару дней назад он виделся с Казухой и они болтали, сидя на крыше многоэтажки, до самой зари. Просто ни о чём. В разговоре, он понял, что знакомы они уже чуть больше полугода. Все диалоги в основном вёл Каэдэхара, а Скарамучча слушал. Потому что просто не знал, что можно сказать. Голова же пустая. Хотя, может и нет. Он так и не разобрался с этим. А прошло уже так много времени.       Казуха рассказал, что несколько лет назад его лучший друг покончил с собой. Он не назвал причины, но сказал, что ему было очень плохо. Интересно, насколько плохо должно стать Скарамучче, чтобы он пришёл к такому же решению всех проблем? Он сжимает зубы, сглатывая ком в горле.

«Спой для меня, из-за стены, Пока я в своих четырех. Гаснут огни. Размажь мои сомнения. Кровью смешай, ладонь к ладони. Рушится мой, собственный рай! Построим новый.»

      — Иногда людям не хватает смелости на нужные слова, знаешь, — Казуха стоит за дверью в ванную, прислонившись лбом к ней.       Они провели два дня и одну ночь вместе в квартире Скарамуччи и сейчас он заперся в ванной, потому что чувствовал себя пиздец странно.       — Что ты хочешь этим сказать? — сипло, немного дрожа от непонимания, или холода. Руки ледяные, как будто пережал трубы и жидкость в них не поступает больше.       — Хочу сказать, что ты мне нравишься, Скар, — тихо, почти неслышно. Но тот, кому это было адресовано, всё равно услышал. Ведь именно в этом была цель этих слов: дойти до того, кому они предназначались. — Я не смог помочь тому, кем дорожил, ранее. Но я могу помочь тебе сейчас. Не потому, что хочу искупить вину, а потому что хочу быть рядом с тобой.       Скарамучче нужен Казуха. Нужен, как кислород, который поступает в лёгкие. Как кровь, что разливается по сосудам и идёт прямо в сердце. Нужен. Но ему не нужна кукла. Потому что в отличие от него, у Скарамуччи внутри — нет сердца, которому нужна кровь. И нет лёгких, которым нужен кислород.       — Поговори со мной.       — Я тебе не нужен, — вырывается быстрее, чем успевает обработать мозг. По губам к подбородку стекает маленькая струйка чего-то на вид странного, когда Скарамучча вытирает её рукой.       — Почему ты так думаешь? — искренне, нежно, как будто его плеч касается тёплое весеннее солнце, когда оно ещё не печёт так сильно, как летом, но обнимает, даря тепло, чуждое кукольному телу.       — Тебе не нужна кукла, Казуха. Найди того, кто сможет сделать тебя по-настоящему счастливым, прошу. Я не смогу вынести этого, если буду ранить тебя, не сумев полюбить, — Скарамучча сидит на полу, облокотившись спиной о дверь. — Не делай это ещё сложнее, чем оно уже есть.       — Знаешь, за всё это время я заметил, что у тебя есть плохая привычка, — по голосу было слышно, что он улыбается. Скарамучча не понимал почему. — Ты принимаешь решения за других людей, даже не спросив у них. У меня тоже есть право выбора, знаешь. И я говорю, что ты мне нравишься. Ты как ёжик. Только к тебе кто-то проявляет тепло и доброту — сворачиваешься, потому что страшно, но стоит проявить немного негатива — кусаешься, потому что тебе это привычно.       Ну, с ежами его ещё никто не сравнивал.       — А ещё я вижу, что ты тоже хочешь потянуться ко мне. Знаешь, я бы описал это как «и хочется, и колется». Спроси меня о том, чего хочу я, — Казуха всё ещё стоит за дверью — ждёт, понимает, что торопиться нельзя. — Не бойся.       — Чего ты хочешь? — ему плохо. Как будто сейчас потеряет сознание. Холодно и душно.       — Хочу быть с тобой, — ну почему у него такой голос? Почему он так нежен? Его самого спрятать хочется, чтобы обнимать и целовать. — Хочу, чтобы ты открыл дверь и позволил мне увидеть тебя. И я говорю не только про эту дверь, Скар, но и про тебя самого.       — Мне страшно, Казуха. У меня был друг. Это было больше десяти лет назад. Он подобрал меня, выброшенного на улицу, и сказал, что поможет мне. Он помог. Правда, помог. Но потом отвернулся от меня, — пауза. За дверью — тишина. Его слушают. — Потом я подружился с ещё одним человеком. Он поклялся мне, что мы всегда будем вместе. Это был удивительный человек, Казу. Он был всем для меня. Но спустя несколько лет он умер. Потому что болел. А я не заметил и не смог ему помочь. Это было два года назад.       — Ты любил его?       — Да.       За дверью повисла тишина. Даже дыхания не было слышно. Сколько они так просидели — никто из них не знает. Но, наверное, это было долго, ведь за это время руки трястись перестали. Страшно клонило в сон.       — Мой друг умер потому что я не заметил, как он саморазрушался. У него были проблемы с психикой, он посещал врача и какое-то время даже лежал в больнице. А я не заметил. Заметил только тогда, когда уже было поздно. Он очень любил котов, много улыбался, шутил, никогда не показывал слабости. А потом в один день я пришёл к нему домой, а он лежит и не дышит, — «я тебя понимаю».       У каждого человека есть свои травмы, своё прошлое, свои мысли. Каждый испытывает боль. Если человек улыбается и шутит, это не значит, что ему не бывает трудно. Это не значит, что он также не мечтает по ночам о том, чтобы всё наладилось. У каждого есть право на выбор и никто не в праве решать за другого как ему будет лучше. Люди должны научиться интересоваться друг у друга, чего хочет человек, с кем быть, как поступить, что может предложить. Нельзя отбирать у людей то, что принадлежит им — право голоса.       Спросите у своего друга о том, что его гложет на протяжении всего того времени, что он молчит. Потому что с вероятностью в восемьдесят процентов он просто боится рассказать о том, что происходит у него в голове. Потому что считает это «ненужной» информацией. Молчит, разрушая себя. А потом может стать уже слишком поздно. Поздно, чтобы спрашивать, поздно, чтобы рассказывать, поздно, чтобы спасать.       У каждого человека есть свои скелеты в шкафах, но это не значит, что нет людей, которые смогут их принять и рассказать про свои. Если человек осуждает другого за его голос, это значит, что вы находитесь не с тем человеком.       Не решайте за других, говорите с ними. Всё, что осталось у людей в этом мире — искренность.       — А что, если не получится? — Скарамучче дурно. Он хочет открыть эту чёртову дверь и обнять того, кто стоит за ней.       — Даже если не получится, мы будем друг у друга.       Дверь открывается. Шкаф — тесное место. Жить в одиночестве со своими скелетами — тяжело и страшно. Но когда появляется человек, готовый разделить это с тобой, становится спокойно. Потому что теперь у них одна жизнь на двоих. Одни скелеты, они мысли, одни чувства. А механизма никогда не было. Было лишь желание почувствовать тепло и доброту. Почувствовать человека рядом.

«Человеку нужен человек. Не один на то найдется повод: Чтоб делить и зной, и всякий холод. Не на день. И не на год. На век.»