О легком в табаке

Панталоне начал курить в двадцать шесть лет: тогда он стал банковским служащим, чьи обязанности оказались непосильной ношей для человеческой психики, посему вечно испачканные дешевыми чернилами пальцы были дополнены неотъемлемым атрибутом. Сигареты из низкосортного натланского табака помогали глушить голод и согревать вечно мерзнущие руки в ледяных архивах Снежной. Когда он стал Девятым Предвестником, дешевая махорка сменилась эксклюзивными сигариллами, скрученными вручную в Фонтейне, и коллекционными трубками из сумерского черного дерева. Казначей всегда курил на редкость изящно, зажимая мундштук тонкими пальцами в кольцах, и выдыхал сизый, пахнущий сандалом дым прямо в лицо своим должникам. Дотторе ненавидел эту привычку с самого первого дня ее появления. И нет, ни в коем случае не сигареты — будь они прокляты — только лишь запах табака, что намертво въедался в каждую клетку воплощения человеческого изящества, принося несоизмеримый ущерб государственной казне. Или же очаровательному казначею; этот никотин даже для пассивного курильщика оказался крайне губительным, ведь как иначе объяснить невозможность определения первоисточника раздражения? Не из соображений гуманности ученый презирал человеческую слабость и нерациональный расход ресурсов. — Ты необратимо разрушаешь альвеолы, в долгосрочной перспективе снижаешь емкость легких на пятнадцать процентов. Уже с гипертонией, неужто недостаточно? — сухо выговаривал Зандик несколько столетий назад, бесцеремонно вырывая дорогую сигариллу прямо изо рта банкира и туша её о дорогой лакированный стол. — Мои инвестиции в твое хрупкое человеческое тело не должны сгореть из-за твоей глупой тяги к дыму. Панталоне лишь вкрадчиво смеялся в ответ, поправляя очки. Он считал, что полностью контролирует свой организм, а Глаз Порчи и бесконечные эликсиры Доктора защитят его от обычных людских болезней. Он ошибался. Расплата пришла, когда Панталоне исполнилось 175 лет. — Дыши, — сухо скомандовал ученый, прижимая прохладную мембрану стетоскопа к бледной коже между лопатками Панталоне. Банкир послушно сделал вдох, который тут же отозвался прерывистым хрипом и ноющей болью где-то под ребрами. Камзол и меховая накидка казначея покоились на спинке соседнего стула, оставив его непривычно беззащитным в холоде белых стен лаборатории. Дотторе наклонился ближе, что Панталоне остро ощутил: наравне с горячим дыханием и контрастом ледяного металла. Ученый переместил стетоскоп чуть ниже, прислушиваясь к каждому движению изношенных легких. — Глубже, — тише повторил Дотторе. Его свободная рука, затянутая в тонкую медицинскую перчатку, легла на плечо Панталоне, фиксируя его на месте, но пальцы так и остались лежать на конечности пациента. С трудом сдержав подступающий сухой кашель, банкир ощутил скорость собственного сердцебиения, что отдавалось глухими ударами в ушах. — Полагаю, твои приборы уже вынесли мне приговор: томить смысла нет. Дотторе не ответил. Его пальцы медленно скользнули от лопатки вверх, очерчивая напряженную линию шеи банкира, словно он прощупывал пульс, а затем так же неторопливо спустились к ключицам, заставив Панталоне заметно вздрогнуть. Наконец, Доктор отстранился Обойдя кушетку, ученый сел за рабочий стол, где в тусклом свете ламп уже белел бланк истории болезни. Плавные, интимные прикосновения сменились противным скрипом пера. Дотторе принялся беглым почерком заполнять строчки, выводя на бумаге то, что только что услышал: «пациент жалуется на затруднённое дыхание... при осмотре выявлен обширный некроз...» — Обширный некроз легочной ткани, — произнес Дотторе, не отрываясь от писанины. — 145 лет по пачке в день — и никакие консервативные методы больше не компенсируют следствие твоей же оплошности. Готовься к пересадке легких. Пробуждение вышло далеким от приятного, словно Девятого живьем замуровали в толщу сугроба. Сознание возвращалось урывками, сквозь плотный туман наркоза. Панталоне не сразу понял, где находится. В глазах все плыло, а собственное тело казалось чужим, неподъемным и скованным тупой, разливающейся по всему торсу болью. Самым странным было дыхание. Воздух проникал в грудную клетку непривычно легко, без единого намёка на кашель. Легкие расширялись чужеродно, неестественно глубоко, и от каждого такого вдоха свежие швы под ребрами словно прошивало раскаленными иглами. При попытке пошевелить рукой пальцы, лишенные колец, лишь слабо мазнули по жесткой простыне. Из горла вырвался только тихий, задушенный хрип. В полумраке лаборатории послышались неторопливые шаги. Дотторе подошел к кушетке, и его темная фигура нависла над беспомощным банкиром. Пальцы Доктора в тонких перчатках привычно, но теперь гораздо осторожнее, легли на шею Панталоне, проверяя участившийся, слабый пульс. — Лежи смирно, — негромкий голос ученого, что уже отошел за очередной инъекцией. — Операция завершена. Твой хрупкий организм получил второй шанс только потому, что у меня было подходящее сырье, — отчеканил Доктор. — Если ты, когда окончательно придешь в себя, вернешься к сигаретам, новые легкие сгниют вдвое быстрее. И тогда я лично вырежу их обратно. Ответ Зандик так и не услышал, грудь пациента сдавило спазмом, а сознание снова начало медленно ускользать в липкий туман сновидений. Но перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, Панталоне тщетно провел пальцами по простыне, пытаясь нащупать чужую руку. Подчинить его Доктор так и не сумел. Ученый вернулся к рабочему столу, чтобы завершить запись в истории болезни. Он перевернул страницу, где в самом низу, под медицинскими рекомендациями, стояла холодная служебная пометка: «Ответственный за ликвидацию сырья (55) и проведение трансплантации: Зандик». Дотторе бросил короткий взгляд на операционный стол в глубине лаборатории, скрытый плотной ширмой. Там, под белой тканью, покоилось то самое сырье — тело его 55-летнего сегмента, чьи легкие идеально подошли по генетическому коду, те легкие, что не знали табачного дыма. Запрет Доктора продержался ровно до первого серьезного финансового отчета. Новые легкие приняли яд на удивление покорно, без надрывного кашля, словно изначально были созданы для того, чтобы перерабатывать этот дорогой фонтейнский табак. Собрание Предвестников выдалось рутинно утомляющим. Очередные безумные траты на исследования Второго и восполнение бесконечных нужд остальных — в унылой интерпретации — попрошаек — вынудили банкира потратить слишком много сил и нужной энергии. Когда тяжелые дубовые двери зала заседаний наконец закрылись за последним из коллег, Панталоне не подумал возвращаться в свой кабинет. Он остался в тонущем уединении в полумраке Заполярного дворца, у панорамного окна, за которым бушевала привычная для этих мест метель. Щелчок дорогой зажигалки прозвучал в тишине сухо и отчетливо. Сизый, пахнущий сандалом дым мягкой струей потянулся вверх, пачкая морозный воздух. Прикрыв глаза, Панталоне растворился в удовольствии от долгожданной порции никотина. — На удивление предсказуемо, — раздался из тени колонны ровный, леденящий голос. До боли знакомый аромат ударил в нос в разы ярче табака. — Тридцать дней, — сухо констатировал Доктор, изучая профиль казначея. — Твоего ничтожного самоконтроля хватило ровно на месяц. Я переоценил твою хваленую рациональность. — Сводный бюджет на следующий квартал лишает всякой рациональности, — Он повернул голову, мягко улыбаясь и поправляя пальцем дужку очков. — Твои новые счета за оборудование для лаборатории заставили бы закурить даже Ее Величество. Я лишь компенсирую стресс. Руки в кожаных перчатках жестко перехватили запястье банкира, блокируя пальцы с зажатой сигаретой. Вторым движением Доктор ошутимо нажал ладонью прямо на грудину Панталоне — туда, где под сукном камзола еще затягивались внутренние ткани. — Мне вскрыть тебя заново прямо здесь, Феофан? Панталоне проигнорировал слабую боль под чужой ладонью. Напротив, он неспешно перехватил запястье Доктора, фиксируя ладонь того на своей грудной клетке. — «Вероятность того, что пациент бросит курить, крайне мала» — твои же слова, пусть и на бумаге. Мои привычки не подлежат чьей-либо юрисдикции, Зандик, не обольщайся. — Мои слова на бумаге — это констатация дефекта, ни в коем случае не разрешение им пользоваться, — ровно ответил Дотторе, наклоняясь ближе так, что Панталоне ощутил горячее дыхание на своём виске. — Твои привычки обходятся казне Снежной в виде колоссальных убытков, Феофан. А ещё больше затрат переживает твоё и без того слабое тело. Можешь мнить себя свободным сколько угодно, но пока ты дышишь моей работой, твоя юрисдикция заканчивается там, где я провожу линию надреза. Завтра в восемь, — Дотторе резко отпустил его, разрывая эту удушающую близость, и сделал шаг назад, в тень. — Жду в лаборатории. Ученый развернулся и направился по коридору, оставляя за собой только стук сапогов. Панталоне проводил его взглядом, медленно поправляя смятый лацкан камзола и возвращая руку в карман, где привычно перекатывался серебряный портсигар. А ведь он дышал легкими Дотторе. Если Зандик хотел контролировать его до последней клетки, ему придется делить эту клетку с табаком. До самого конца. Щелчок зажигалки снова разрезал полумрак коридора. Панталоне сделал глубокую, медленную затяжку, чувствуя, как чужие легкие покорно принимают яд, и тихо прошептал в пустоту: — До завтра, Доктор. В восемь.