Прости меня снова

По ту сторону закрытой на замок деревянной двери в ванную комнату доносилась неразборчивая речь голосов из телевизора, различные громкие пищащие звуки рекламы, и если совсем уж хорошо прислушаться, то можно было расслышать возню Томми, с которым они впервые за долгое время совместной жизни решили провести небольшой вечер вдвоём за разговором или просмотром чего-нибудь, что крутят по ТВ, не сразу завалившись спать после нагруженного дня. Всё это смешивалось в одну большую какофонию из фонового шума в квартире и гула собственных мыслей, которые не давали покоя даже в вечер, который, как пообещал Йост Томми, должен был быть ну хотя бы без происшествий только для них двоих, но даже это обещание он сдержать не смог. Йост уже и не помнил толком, почему продолжает этим заниматься, вроде всё стало налаживаться, таблетки успокаивают, Томми рядом, что ему нужно ещё? Кляйн не знал сам, это ощущение было трудно с чем-то сравнить, но периодически оно скребло под кожей и чувствовалось как глупая хотелка, к примеру, чего-то сладкого или, наоборот, солёного, почти непреодолимая, стоило Йосту только что-то не так подумать или мало-мальски ошибиться, оно будет душить до тех пор, пока вновь не совершит то, о чем будет жалеть всю жизнь. Он сотни раз давал обещание Томасу, что больше никогда, никогда и ни за что не притронется к острому, но каждый раз врал, и скрывать это было фактически невозможно, где бы он ни наносил увечья: на плечах, на бёдрах, ну и на запястьях, разумеется. Узнавалось всё просто, как бы это глупо ни звучало, через секс стоило Йосту, забыв обо всём, отдаться моменту оголиться, и Томас всё видел: каждую новую царапинку, полноценный порез и раны, которые стоило бы обработать, в этот момент всё напряжение спадало, оставляя место только тоске и отчаянию, и тогда уже о продолжении сего акта и речи быть не могло, видя всё то, что делает с собой Йост, как ему приходится теперь выходить на сцену, заматываясь чуть ли не с головой, Томми выглядел, словно от него оторвали кусок. Каждый раз обрабатывая Йосту новые новые раны, его взгляд был пуст, а голос монотонным, но он не переставал причитать, умолять, иногда даже доходило до слёз, но никогда до ругани, он честно признавался, что не знает, как помочь Кляйну, что ему делать и то, как ему больно на это смотреть, однажды аккуратно намекнул на то, что ему стоит лечь в больницу, раз таблетки ему не помогают, но тут же, как показалось Йосту, отбросил эту затею, и в такие моменты Йост обещал больше никогда не совершать этих ошибок, но Том больше не верил. Йост честно мог сказать, что ненавидит себя за то, что делает, за то, что не сдерживает свои обещания, за то, что заставляет переживать Томми, но будто ничего поделать с этим не мог, умирать он уже давно не хотел, как ему казалось, он и к самоповреждениям больше ничего не испытывал, плакать стало трудно, слёзы не шли, а внутри было пусто, не считая легкой тревоги, от которой Йост каждый день по несколько раз играл в игру «два пальца в рот, и всё пройдёт», и даже это не помогало. Он просто не знал, ради чего ему просыпаться. Одномерность дней пугала, а их разнообразие требовало бы подъема с кровати, но этого хотелось в последнюю очередь. Оценивая свободу своих действий, Йост понял, что ему в целом необязательно мыться, если, конечно, речь не идёт о появлении на очередном мероприятии или просто в публичном месте. Не обязательно убираться, смывать кровь с ног и рук. После очередного акта самоочищения можно просто упасть на чистую постель и уснуть. И стирать её будет необязательно. Она будет пахнуть будет в коричневых пятнах крови, но то по-прежнему будет его грязь и его проблемы. Всё это необязательно, но необходимо, потому что если он не будет этого делать, Томми будет трудно и плохо, а этого ему было не нужно. Да и сегодня он был счастлив. Недавно они вернулись домой после очередного концерта. Станет ли Йост всё так быстро портить? Он, может, бы сбегал сейчас в кухню, достал бы кусочек льда, чтобы прийти в себя, держа его в руках. Но если он это сделает, его заметит Том, и весь счастливый вечер превратится в иллюзию того, что всё хорошо, того, что ничего не происходит и не произошло, как в целом и всегда. Посмотрев на свое левое запястье под холодным светом лампочек, Йост даже почувствовал какую-то гордость за себя и за то, как долго он продержался. Последние повреждения были нанесены недели две назад, может, чуть меньше, он не считал, но они уже почти зажили. Томми всегда следил за порезами Йоста, видимо, понимая, что сам он ничего делать не станет. Это не было чем-то милым или трогательным, скорее уже бытовым и ненавистным как со стороны Йоста, так и Томми. Когда он намазывал на запястье Кляйна какую-то мазь, Йост уже точно не помнил ни её названия, ни даже упаковки. Он просто не обращал на неё внимания, особенно зная, что Томас купил её именно для таких вот случаев. Ему становилось скверно от своих поступков, а Том под нос себе всё время что-то приговаривал, и Кляйн не особо слушал, но мозг всегда выделял конкретные слова, бьющие по голове, ведь они повторялись из раза в раз по ходу одного такого ритуала. Почти всегда это была фраза «Йост... Прошу больше никогда...», но иногда и тихое «какой же ты идиот, идиот», после чего начинал часто моргать, матерясь полушёпотом и отворачиваясь от поступающих к горлу слёз из-за эгоизма партнера, коим Йост себя считал, и периодически говорил об этом Томасу, на что он молчал, ни говоря, ни соглашаясь и не отрицая, просто молча «угукал». В последние месяцы Йост также заметил, как Том с какой-то опаской прикасается к нему во время объятий, близости. Да даже банально толкнуть в плечо, чтобы что-то спросить, не может. Он не был уверен точно, из-за чего и спрашивать бы не стал, но приятнее и одновременно больнее всего было всё-таки думать о том, что он просто боится дотронуться до свежих ран, тем самым причиняя боль. Подставив свою руку над раковиной, Йост потянулся к заднему карману джинс, в который тем утром он «на всякий случай» спрятал маленькое бритвенное лезвие, купленное в аптеке. Оно было хорошо ещё тем, что его пластичность и тонкость острия не давала ему возможности даже случайно порвать ткань или быть замеченным. Он вынул блеснувшее в свете лезвие и острым краешком поставил к запястью на старый, давно заживший рубец и остановился, держа всё в таком положении. Затем, вздохнув, Йост поднял на себя взгляд в зеркало. Глаза от бессонницы были красноватые, а под ними расцвели темные синяки, которые он каждое утро перед выходом на улицу так старательно замазывает. В остальном всё было точно так же, как всегда. Его челка, бледное лицо ничего не поменялось, но себе в глаза Йост смотреть больше не мог. — Эй, Йост! — неожиданно крикнул Томми, зовя его и, по звукам, кажется, прикрутив громкость телевизора, от чего Йост с испуга выронил бритву. — Ну ты там скоро?! Я уже нашёл, что мы будем смотреть! — Да щас! — отозвался Кляйн. — Дай мне ещё минутку! Голос Тома для Кляйна звучал счастливо и бодро. Как казалось Йосту, всё-таки на него так повлияло сегодняшнее выступление, не иначе. И в груди в тот момент что-то кольнуло так, неприятно, хуже, противней и больнее любого рассечения на теле. Он достал упавшее в раковину лезвие и посмотрел на белый коврик, мягкий такой. Том его всегда любил, говорил, была бы возможность — он бы на нём спал. А затем глянул на свои не менее белые носки, футболку, домашний халат, чёрные джинсы и положил лезвие обратно себе в карман. На следующий раз в другом месте и в более подходящей обстановке, но не сейчас, ведь если кровь попадёт хоть на одну из этих вещей, Томас догадается обо всём слишком быстро, и вечер будет испорчен не для Йоста, для Томми. А ему этого было не надо. — Уже иду! — уведомил Кляйн, проворачивая дверной замок. Пройдя в гостиную, Йост как-то странно почувствовал себя спокойней при виде Томми в старой растянутой футболке и боксерах, свалившего свои ноги на кофейный стол. Он краем глаза посмотрел на Йоста, затем кивнул головой, как бы приглашая присесть рядом. Улыбнувшись уголками губ, Йост расслабленно упал на диван, по привычке ложа голову на плечо Томаса, глядя в экран телевизора, на котором был включен какой-то идиотский ситком, а затем почувствовал, как Том с настороженностью перекидывает свою руку через плечо Йоста, прижимаясь чуть сильнее. — Йост, — отстранённо начал Томми. — Я знаю, зачем ты туда ходил. — Он хмыкнул, отведя взгляд. — Так долго, тем более, покажи мне руки, плечи, ноги не знаю. Последнюю фразу Томас сказал резко и раздражённо. Йост видел и даже знал из диалогов с ним о том, как Томми уже устал от этой «бытовухи». Он признавался, что ему страшно, страшно за Йоста, страшно оставлять его одного. Он устал, он хочет хотя бы спать спокойно, зная, что Кляйн с собой ничего не сделает. — А да ладно, хорошо, — оживился Йост, встав с места. Для начала он стянул с себя халат и повернул руки лицевой стороной запястьев, вытягивая их перед Томми, чуть ли не тыча ему в лицо. Дальше в ход пошла футболка, сняв которую, он покрутился, демонстрируя лишь старые грубые шрамы. — Вот видишь, Томми, я чист, — с какой-то даже радостью в голосе произнёс эти слова Йост, параллельно с этим вытаскивая ремень и также бросая на пол, расстегнув джинсы, что со звоном металлических застёжек и дурацких украшений упали на ламинат. — Всё хорошо, я... Я просто ходил в туалет и... — Спасибо, — перебил его Томми. — Спасибо, что не сделал этого снова.