Тот, кто вошёл не вовремя

Лололошка Уильям Дейвисон ненавидел понедельники. Не то чтобы остальные дни недели он обожал. Нет. Вторник был просто не понедельник и только. Среда вообще тянулась как жвачка, прилипшая к подошве: медленно и мерзко. Четверг ещё туда-сюда, короче терпимо. Пятница… ах, пятница была спасением. Но до пятницы надо было дожить. А для этого пережить понедельник. Без пятнадцати восемь. Телефон на тумбочке завибрировал три раза подряд. Коротко и настойчиво. Ло не открывал глаза. Он и так знал кто. Дилан. Вечно Дилан. Этот парень ходячая чёрная дыра: чёрные толстовки, чёрные джинсы, чёрные кеды. Волосы в принципе тоже, почти черные, похожие на ночное небо. И ещё он вечно жуёт «Орбит» без сахара. И помнит расписание лучше, чем сам Ло. Телефон завибрировал снова. Ло нашарил его рукой вслепую, потому что глаза отказывались открываться. Пальцы нащупали холодный пластик корпуса, царапину на задней крышке, он её помнил на ощупь. Поднёс к лицу. Яркий свет экрана ударил по зрачкам, как молотком по голове. Ло зажмурился, потом прищурился. На экране три сообщения. — Ты живой? — Ло? — Я зайду, если не ответишь Ло сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Язык прилип к нёбу, в горле першило. Он набрал ответ дрожащими пальцами большой палец промахнулся дважды, пришлось стирать. — Живой. Но не уверен, что рад этому Ответ пришёл через секунду. Дилан всегда отвечал сразу будто сидел и ждал, уставившись в экран, попкорн жевал. — Так все понедельники. Жду у школы. Не опаздывай Ло отбросил телефон на подушку. Телефон глухо стукнулся об ткань, подскочил разок и замер. Ло уставился в потолок. Потолок был старым, с трещиной. Она была длинной, извилистой, и похожа на карту материков. Ло знал её с детства. Когда ему было шесть, он лежал на этой же кровати, смотрел на эту же трещину и думал, что это река. В семь, что это молния, застывшая на полпути к земле. В десять, что это след от удара, который расколол мир пополам. Сейчас ему было шестнадцать, и он знал, что это просто трещина в старой штукатурке. Но всё равно искал в ней Африку. Африку находил всегда. Антарктиду никогда. За окном чирикали воробьи. Кто-то за стеной включил телевизор, диктор говорил про погоду, обещал дождь и похолодание. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, потом другая. — Понедельник, — сказал Ло голосу в голове. Ло повернул голову на подушке. Наволочка была старой, хлопковой, с выцветшим рисунком когда-то там были машинки, теперь просто серые разводы. Пахло подушкой, порошком и немного потом, потому что он забыл поменять наволочку. Он полежал ещё минуту. Просто смотрел в потолок, слушал, как за стеной сосед сверлит дрелью бесконечную дыру в никуда. Дрель то затихала, то включалась снова вжи-и-и-к, пауза, вжи-и-и-к. Ло сел. Простыня спуталась, он запутался в ней ногами, когда ворочался ночью. Спал он плохо. Опять снились какие-то обрывки — лица, голоса, темнота. Он не помнил снов, но просыпался с чувством, будто что-то важное упустил. Будто кто-то шептал ему что-то во сне, а он не расслышал. Футболка задралась до пупка. Ло отдёрнул её, поправил. Ткань была тонкой, старой, с катышками на животе. Волосы стояли дыбом, он чувствовал их затылком, они торчали во все стороны. Он провёл рукой по голове и стало только хуже. Волосы встали ещё сильнее, как будто издевались. — Идиотская причёска, — пробормотал он. Он опустил ноги на пол. Пол был холодным, старый линолеум, тёмно-серый, с потёртостями. В одном месте он вздулся пузырём — там внутри, наверное, была пустота. Ло наступал на этот пузырь каждый божий день, но так и не привык к его мягкому, прогибающемуся звуку. Он прошлёпал босиком до шкафа. Шкаф был старым, советским, с облезлой коричневой краской. Дверца открывалась с протяжным скрипом, как будто жаловалась на жизнь. Скрип был высоким, противным, Ло его ненавидел, но смазывать петли было лень. Внутри был хаос. Ло называл этот хаос «творческим беспорядком». Райя называла «стыд и срам». Куртки висели на плечиках кое-как одна на другой. Футболки лежали на полках вперемешку с носками, трусами и какими-то бумажками, которые Ло когда-то сунул в карман и забыл. Сверху валялась чья-то заколка Ло не помнил, чья. Может, Райя обронила. Может, он сам где-то подобрал. Он начал перебирать вещи. Сначала нашёл джинсы, тёмно-синие, любимые. На коленках дырки, типо модные, специально протёртые. Ло сидел на корточках, когда лазил по гаражам с Диланом. Поджимал ноги на стуле в школе. Джинсы протирались сами, без его помощи. Райя ругалась: Новые джинсы купила, ты их через месяц порвёшь! Он не рвал, он их носил. Разница была только в этом слове носил. Он натянул джинсы. Ткань была холодной, шершавой и пахла немного шкафом, старым деревом и пылью. Пуговица застегнулась с трудом, вчера он съел три бургера в маке с Диланом, и они всё ещё были где-то внутри. Ло втянул живот, пуговица щёлкнула. Потом футболка. Белая, простая, без принта. Ло надел её, поправил воротник, ткань была мягкой, старой, вылинявшей от сотен стирок. Она пахла порошком, тем самым, которым Райя стирала всё подряд, даже то, что стирать нельзя. На груди было маленькое пятно Ло не помнил, откуда оно. Может, от кетчупа. Может, от шоколада. Толстовка. Синяя. Он вытащил её с полки, и она упала, раскрылась в воздухе, как парус. Он натянул её через голову. Ткань мягкая, внутри с начёсом тёплая, почти пушистая. Рукава чуть длинноваты приходилось подворачивать. Ло подогнул их два раза, оголив запястья. На правом запястье были часы, дешёвые, с пластиковым ремешком. Они показывали 7:53. И обязательно шарф. Клетчатый. Синий с тёмно-синим. Длинный, мягкий, почти до пояса. Райя купила его на прошлый Новый год в каком-то маленьком магазинчике у метро, они зашли за хлебом, а вышли с шарфом. Ты в нём похож на того парня из фильма про поезда, — сказала она тогда. Ло не знал, про какой фильм, но шарф полюбил. Он пах домом, порошком, деревом, чем-то ещё, неуловимым. Может, Райиными духами. Может, пирогами с яблоками. Ло не мог понять, но от этого запаха хотелось закрыть глаза и никуда не идти. Он намотал шарф на шею два оборота, концы спереди, чтобы закрывали грудь. Шарф почти касался подбородка, можно уткнуться в него носом. В зеркале напротив парень в синей толстовке, с синим шарфом, с опухшим лицом и волосами, которые торчали в разные стороны. Глаза красные, припухшие не от слёз, а от недосыпа. Щёки бледные. Ло попытался пригладить волосы рукой все без толку. Они встали ещё сильнее, как будто назло. — Сойдёт, — сказал он своему отражению. Отражение не спорило. Только смотрело устало, как будто тоже не выспалось.

***

На кухню Ло вошёл и сразу нахмурился, пахло вчерашней жареной картошкой. Ло открыл форточку, впустил холодный осенний воздух. Сырой, с запахом мокрых листьев и бензина от машин во дворе. Ещё пахло дымом, кто-то топил печку в соседнем доме. Кухня была маленькой, тесной. Стол у окна, застеленный клеёнкой в цветочек. На плите старая кастрюля, в ней вчерашний суп. Ло не стал открывать. На подоконнике стоял фикус в горшке Райя его поливала каждое воскресенье, и фикус вырос почти до потолка. Чайник стоял на плите старый, советский, с облезлой краской и отломанной ручкой на крышке. Райя его не выкидывала, потому что вещи должны служить, пока не рассыплются. Ло включил конфорку. Газ чихнул, зашипел, выдохнул синее пламя сначала маленькое, потом побольше. Чайник начал нагреваться, металл тихонько звенел, скоро закипит. Ло открыл холодильник. Холод ударил в лицо, обжёг щёки. Пахло вчерашним борщом, сыром, колбасой и чем-то подозрительным в закрытом контейнере. Ло решил не проверять, что там, ибо нафиг. Полки были заставлены банками с соленьями, яйцами, пакетами молока. На верхней полке стояла тарелка с бутербродами. Два. С сыром и ветчиной. Лежали под пищевой плёнкой, Райя всегда заворачивала их аккуратно, уголок к уголку, как подарки. Ло содрал плёнку, та противно скрипнула. Схватил один бутерброд. Холодный. Сыр отвалился и шлёпнулся на пол плашмя. Ло нагнулся, поднял, сдул пылинки. Пол он мыл… когда? В прошлой жизни, наверное. Или в той, до прошлой. Он запихнул сыр обратно в бутерброд, придавил пальцем. Чайник закипел, засвистел, запыхтел, выдохнул струю белого пара. Ло выключил газ, залил кипяток в кружку. Кружка была большой, белой, с надписью «World's Best Son» — подарок Райи на прошлое 8 марта. Буквы уже почти стёрлись, но Ло всё равно пил из неё каждый день. Он бросил пакетик чая, зелёного, с жасмином. Пакетик заплясал в кипятке, выпуская бледно-жёлтые завитки. Чайная ложка лежала в раковине, Ло сполоснул её, помешал. Ложка звякнула о края кружки. Ло сделал глоток. И обжёгся. — Чёрт, — выдохнул он, поставил кружку. На столе лежала записка. Синий листочек с магнитом — Райя покупала их пачками в фикс прайсе, вешала на холодильник. Почерк крупный, торопливый, буквы скачут. Сынок! Завтрак в холодильнике (бутерброды с сыром, не забудь разогреть, а то опять будешь есть холодными). Форму погладь, она на стуле. Деньги на карте. Не трать на всякую ерунду. Люблю. Мама!!! Три восклицательных знака. Всегда три. Ло перечитал записку дважды. Потом сложил её вчетверо аккуратно, по линиям и сунул в карман джинсов. У него под кроватью стояла коробка из-под обуви. Там лежали все мамины записки. С первого класса. Он никому об этом не говорил. Он откусил бутерброд. Холодный, сыр скрипел на зубах. Ветчина была суховатой, но ничего. Он запил чаем. Чай был горячим только с краю, внутри ещё обжигал. Бутерброд с чаем завтрак чемпионов. Чемпионов по недосыпу. Он съел всё. Вытер рот тыльной стороной ладони. Поставил кружку в раковину. Рядом лежала ещё одна Райи, с отколотой ручкой. Ло подвинул свою поближе.

***

Прихожая была узкой, тёмной. Вешалка с куртками, зонт в углу, три пары обуви у двери. Ло стоял на одной ноге, зашнуровывая кеды. Кеды были белыми когда-то. Давно. Теперь — серыми, с потёртостями на мысках и жёлтыми разводами на резине. Правый кед натирал мизинец — но Ло всё равно их носил. Во-первых, они были удобными. Во-вторых, новые он забыл купить. В-третьих, ему было плевать. Левый шнурок он завязал на два узла — чтобы не развязался. Правый — на один, потому что лень. Правый развяжется через час. Ло знал это. Он знал это точно, потому что так было каждое утро. Но всё равно сделал на один. Может, надеялся на чудо. Может, просто ленился. Рюкзак стоял у двери — чёрный, потёртый, с оторванным замком. Замок Ло чинил скрепкой — согнул, просунул, скрутил. Держалось кое-как, но держалось. На дне рюкзака всегда лежала запасная скрепка — на всякий случай. Он открыл рюкзак и начал собираться. Не спеша, потому что спешить не хотелось. Тетрадь по истории. Синяя обложка, на уголке — кофейное пятно. Ло пролил кофе ещё в прошлом месяце, когда писал доклад про Куликовскую битву. Доклад он так и не сдал — забыл распечатать. Тетрадь пахла кофе и старой бумагой. Учебник. Ло поднёс его к глазам, повертел. По русскому? Или по литературе? Обложка была одинаковой — коричневая, с золотыми буквами. Он не подписывал учебники, потому что «это не принципиально». Сунул в рюкзак. На крайний случай можно подглядывать к соседу. Пачка жвачки «Орбит» — мятная. Ло вытащил одну пластинку, сунул в рот. Дилан вечно таскал с собой, но Ло тоже решил обзавестись своей. Теперь они жевали вместе — как дуэт. Наушники — белые, замученные. Пластик пожелтел, дужка была перемотана синей изолентой. Ло надел их на шею, как второй шарф. Три ручки: одна синяя, две чёрных. Ло проверил каждую на листке бумаги, который вырвал из тетради. Синяя писала — жирно, ярко. Чёрная первая — провела сухую полосу, только царапину оставила на бумаге. Чёрная вторая — тоже. Ло выругался сквозь зубы, кинул их обратно в рюкзак. — Вдруг починятся, — сказал он вслух. Магия случается. Иногда. Телефон — в карман джинсов. Ключи — в другой карман. Пауэрбанк — в рюкзак, вдруг телефон сдохнет посреди дня, а он без музыки как без воздуха. Ло проверил заряд — 67 процентов. Нормально. На пороге он обернулся. Квартира была тихой — только холодильник гудел где-то на кухне мерным, низким гулом. Да за стеной сосед сверлил ту самую бесконечную дыру в никуда. Часы на стене показывали 8:14. — До вечера, — сказал Ло пустоте. Пустота промолчала. Как всегда.

***

Ло спускался быстро, перепрыгивая через две ступеньки, держась за перила одной рукой. Перила были холодными, металлическими, с облупившейся зелёной краской. Ручка липла к металлу, холод пробирал до костей. Второй этаж. Площадка. Тётя Зина, соседка. В халате, синем и в цветочек. На голове бигуди, пластмассовые, розовые. Она выносила мусорное ведро. — Опять опаздываешь? — спросила она, прищурившись. В руке у неё была сигарета, тётя Зина курила на лестнице, хотя нельзя было. — Нет, а мне просто ко второму, — ответил Ло, даже не сбавляя шага. Кеды гулко стучали по бетонным ступеням. — А вид у тебя — как у опоздавшего! — Это вам кажется! Он выскочил на улицу, хлопнув тяжёлой металлической дверью. Дверь пружинисто качнулась и закрылась с глухим стуком. Утро было серым. Небо затянуто облаками, низкими, тяжёлыми, пропитанными водой. Мелкая морось висела в воздухе, не дождь, а такая дрянь, которая пробирает до костей, даже если ты в толстовке и шарфе. Ло натянул капюшон, он был большим, свободным, закрывал пол-лица. Спрятал руки в карманы толстовки. Двор был пустым. Только старушка на скамейке у подъезда — в куртке и платке, кормила голубей. Бросала им крошки хлеба из пакета. Голуби копошились у её ног, ворковали, дрались за каждый кусочек. Какой-то мужчина выгуливал собаку. Собака была большой, ленивой, тянула поводок, обнюхивая всё вокруг: столбы, скамейки, кусты. Мужчина шёл за ней, зевая и глядя в телефон. Ло шёл быстро. Руки в карманах, плечи подняты. Капюшон шуршал при каждом шаге. Мимо палатки с шаурмой — закрыта. Ставни опущены, на них граффити, какой-то кривой рисунок. Рано ещё, шаурма только к десяти откроется. Мимо гаражей, ворота ржавые, на одном нарисован чёрный кот масляной краской, кто-то из местных художников. Кот был страшным, с кривыми усами, но Ло он нравился. Мимо рекламного щита — синий фон, белые буквы. «Мечтай. Планируй. Действуй». Ло ненавидел эту надпись. Он мечтал. Он планировал. Он действовал. И что? Он всё равно шёл в школу. В серое утро понедельника. В мокрых кедах. С не выспавшимся лицом и пустым рюкзаком.

***

Здание было серым, трёхэтажным, похожим на тюрьму, только вместо колючей проволоки забор с дыркой. Дырка была в дальнем углу, ближе к спортплощадке. Через неё старшеклассники сбегали с уроков, особенно с физ-ры и трудов. Забор латали раз в полгода, приваривали новую секцию, красили. Дырка появлялась снова через месяц. Ло подозревал, что это такой вечный двигатель: школа чинит, ученики ломают, баланс не сходится. Может, это был заговор. Крыльцо с выщербленными ступенями. На одной из них Ло споткнулся в прошлом году, порвал джинсы, Райя ругалась три дня. С тех пор он наступал на эту ступеньку осторожно, с пятки на носок, как на минное поле. Ступенька была седьмой снизу, левый край. Внутри школа пахла как всегда. Побелкой свежей, потому что ремонт делали в августе. Хлоркой из туалетов на первом этаже. Булочками из столовой, там пекли каждый день, запах тянулся по коридорам. И ещё чем-то неуловимым, тем особенным запахом учебного заведения, который въедается в одежду, волосы, кожу. Ло чувствовал его даже летом, когда доставал куртку из шкафа. Раздевалка гудела. Как улей. Гул был особенным, когда сорок человек одновременно говорят, кричат, смеются, ржут, и ни одного слова не разобрать. Просто стена звука. Ло протиснулся внутрь, лавируя между рюкзаками, локтями, чьими-то ногами. Кто-то толкнул его в плечо случайно, или нет, неважно. Он не обернулся. Пятый шкафчик слева. Дверца не закрывалась, замок сломался ещё в прошлом году. Ло и Дилан вечно подпирали её рюкзаками, сначала своим, потом Дилана, потом снова своим. Ремонт обещали на следующей неделе уже раз десять. На одиннадцатой Ло перестал верить. Дилан стоял на их месте. Как всегда в черном. — Ты как? — спросил Ло, подходя. Дилан жевал жвачку. Челюсть двигалась ритмично, равномерно вверх-вниз, вверх-вниз. Мятный запах Ло почувствовал за метр. — Жить буду, — сказал Дилан. Он вытащил пластинку из кармана джинсов — левый карман, Ло знал. — На, держи. — Спасибо. Ло взял, сунул в рот. Мятный холодок разлился по языку, по нёбу, по горлу. Он зажмурился на секунду — приятно. — Ты вчера чего не отвечал? — спросил Дилан. — Я тебе написал в восемь, в десять, в двенадцать. — Телефон сел. — Телефон у тебя всегда садится. — Потому что я им пользуюсь. — А мог бы заряжать. — А мог бы ты не ныть. Дилан усмехнулся, уголками губ, по-своему. Они дружили с пятого класса, с тех пор как Ло разбил одному челу нос. Дилан тогда стоял рядом и просто сказал: Нормально ты его. Я бы тоже так. С тех пор они не разлей вода. — Первый урок — литература, — раздалось за спиной. Ло обернулся. Ричард. Он подошёл бесшумно, как всегда. Метр девяносто, худой, как жердь. Рюкзак был больше его торса, казалось, что рюкзак нёс Ричарда, а не наоборот. В зелёном, сегодня тёмно-зелёная кофта с высоким воротом, джинсы. Зелёный ему шёл, делал его похожим на лес, который молчит, но всё видит. — Восьмой кабинет, — добавил Ричард, открывая свой шкафчик. Шкафчик скрипнул — Ричард его смазывал, в отличие от Ло. — У нас новый учитель. Ло и Дилан переглянулись. — А Галина Петровна? — спросил Ло. — Ушла, — Ричард пожал плечами. — В пятницу. На пенсию. — На пенсию? — Ло попытался изобразить скорбь. — А мы ничего не знали. — Вы ничего не знаете, потому что не ходите на собрания, — Ричард закрыл шкафчик. — А ты ходишь? — Кто-то должен, — дверца стукнула глухо, сухо. — Новый молодой? — спросил Дилан, оживляясь. — Или старый? — После универа. На отработке. — Ричард посмотрел на Ло. — Говорят, с характером. — Все они с характером, — Ло закинул рюкзак на плечо. — Пошли, посмотрим.

***

Восьмой кабинет находился на втором этаже, в конце коридора. Самый дальний, у пожарного выхода. Ло не любил этот кабинет. Пахло здесь старым деревом, парты, стулья, подоконники, всё из коричневого, потемневшего от времени дерева. И пылью, которую батареи раскаляли, превращая в сухой, горький запах. Ло кашлянул, когда вошёл. Они зашли. Ло скользнул на своё место, третья парта у окна. Справа Дилан, который тут же достал тетрадь и положил на неё ручку, на случай, если надо будет что-то записать. Сзади Ричард, который уже открыл тетрадь и аккуратно, каллиграфическим почерком написал дату. Число, месяц, день недели, всё было выведено с особой тщательностью. — Нервничаешь? — спросил Дилан, наклоняясь к Ло так, что их плечи почти соприкоснулись. — С чего? — Не знаю, — Дилан пожал плечами. — Новый учитель это всегда стресс. Вдруг он злой? Или занудный? Или будет спрашивать каждый урок? — Это школа, — Ло откинулся на спинку стула. — Не цирк. Хотя цирка тут тоже хватает. Класс постепенно заполнялся. Артемьева села на первую парту, близко к доске, чтобы лучше видеть (или чтобы её видели?). Кто-то из параллельного класса зашёл, чтобы что-то спросить, и вышел, хлопнув дверью. В коридоре гремели голоса, кто-то смеялся, кто-то кричал. Ло смотрел в окно. Голые деревья. Серое небо. Пустая спортплощадка. Качели раскачивались от ветра, скрипели, жаловались, как старые качели всегда. Ло думал: Зачем всё это? Зачем школа, уроки, учителя? Зачем вставать в семь утра, если всё равно через десять лет никто не вспомнит, какую оценку ты получил по литературе в октябре? Может, он был прав. Может, нет. Дверь открылась. Ло не обратил внимания. Он продолжал смотреть в окно, следить за качелями. Справа Дилан перестал жевать, Ло заметил это краем уха. Сзади Ричард перестал писать, ручка замерла в воздухе. Класс затих. Не постепенно, как обычно, когда учитель входит и все замолкают по очереди. А резко, вдруг, как будто кто-то выключил звук. Как будто нажал на кнопку mute. Ло поднял голову и замер. В дверях стоял парень. Не учитель в привычном понимании — не пожилая женщина с указкой, не мужчина в строгом костюме, вечно недовольный жизнью. Парень. Молодой. Едва за двадцать. Он стоял, прислонив плечо к косяку, и осматривал класс. Медленно, внимательно, как будто оценивал. В его позе не было учительской выпрямленности, он стоял свободно, почти расслабленно. Но Ло видел расслабленность была напускной. Пальцы, которыми он держал папку с бумагами, слегка побелели ее сжимали чуть сильнее, чем нужно. Ло заметил всё сразу. Каждую мелочь. Волосы тёмные, чуть вьющиеся на концах. Не причёсанные, а просто взлохмаченные, как будто он провёл рукой и забыл. Или не считал это важным. Одна прядь упала на лоб, почти касаясь брови. Очки — тонкая оправа, почти незаметная, металлическая, на переносице сидят чуть криво. Стекла бликовали от ламп, Ло не видел его глаз, только отражения потолочных светильников. И от этого он казался недосягаемым, как будто смотрит из другого мира, сквозь стекло. Толстовка серая, мягкая, с высоким воротом. Не новая, в одном месте ниточка вылезла, на рукаве маленькое пятно, которого он сам, наверное, даже не замечал. Под толстовкой белая футболка, видно из-под низа, когда он шевелится. Джинсы — тёмно-синие, простые. Не новые, потёртые на коленях, на бёдрах. Карманы чуть вытянуты, он, наверное, часто держал в них руки. Кеды белые, но не идеально белые. С потёртостями на мысках, с чуть пожелтевшей резиной. Как у человека, который много ходит. Или просто не заботится о внешнем виде, потому что есть вещи важнее. И шарф, оранжевый. Яркий, почти кричащий. Намотан на шею свободно — один оборот, концы свисают на грудь, почти до пояса. Оранжевый цвет солнца, цвет тепла, цвет чего-то живого. В этой серой толстовке, в этом сером утре, в этом сером классе было пятно света. Парень шагнул в класс. Он прошёл между рядами парт не по учительской тропе, вдоль доски, а напрямик, между учениками. Ло проводил его взглядом, как загипнотизированный. Голова поворачивалась сама собой. Учительский стол стоял у окна, в углу. Стол был старым, дубовым, с кучей ящиков, в которых вечно прятались запасные мелки, забытые тетради и чьи-то любовные записки. Парень положил на стол папку. Потом журнал. Кожаный, потёртый, с золотым тиснением, которое уже почти стёрлось. Ло заметил, журнал он положил аккуратно, ровно, параллельно краю стола. Не как попало, а выверено, как линейку. Педантичный — подумал Ло. Потом парень достал из своей сумки кружку и поставил её рядом с журналом. Белую, с отколотым краешком. Парень поправил очки, средним пальцем, легко, почти не касаясь. Провёл рукой по волосами откинул ту самую прядь, которая упала на лоб. Оглядел класс. И улыбнулся. Не широко, чуть-чуть, уголками губ. Улыбка была не уверенной, скорее, вопросительной, как будто он сам не знал, правильно ли делает, что улыбается. Как будто проверял можно ли здесь улыбаться, или надо быть серьёзным, как все? — Доброе утро, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый. Не прокуренный, молодой ещё, нет. Просто уставший. Как у человека, который не спал нормально последние три года. Или больше. Класс молчал. Даже дыхание затаили. Ло заметил, как Дилан переглянулся с Ричардом. Как Артемьева выпрямилась на первой парте, сложила руки на столе, как отличница. Как кто-то сзади перестал шептаться. — Меня зовут Джон Дейви Харрис, — продолжил парень. — С сегодняшнего дня я веду у вас литературу и русский язык. Иногда — если заболеет Марья Ивановна французский. — Французский? — переспросил кто-то с задней парты. — Да, французский, — Джон кивнул. — Я его не очень люблю, но знаю. Достаточно, чтобы вас чему-то научить. Несколько человек засмеялись. Напряжение чуть спало — плечи расслабились, кто-то выдохнул. — А вы правда из Америки? — спросила Артемьева. Голос звонкий, любопытный без стеснения, как у неё всегда. — Правда. — И как там? — Хорошо, — Джон поправил очки. — Кофе хуже, чем здесь. Это точно. Снова смех. Ло заметил, как Джон чуть расслабил плечи, видимо, боялся, что его не примут. Или что он здесь лишний. — А зачем вернулись? — спросил кто-то. Робко, почти шёпотом. Джон замялся. На секунду его взгляд стал далёким, он посмотрел в окно, на серое небо, на голые деревья. Ло видел, как его пальцы сжали край стола, как побелели костяшки. — Здесь дом, — сказал он наконец. Просто. Без пафоса. — Там его нет. И отвернулся к доске. Взял мел. Ло почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло. Не объяснить словами — просто какой-то толчок, будто сердце пропустило удар и ударило снова, сильнее. Будто кто-то щёлкнул его по затылку изнутри. Он начал писать на доске. Дату. Тему. План. Слово о полку Игореве. План анализа. Основные события. Почерк был разборчивым, но без каллиграфического излишества, буквы ровные, наклон вправо, хвостики не выводит. — Кто может назвать основные события похода князя Игоря? — спросил Джон, оборачиваясь. Тишина. Класс смотрел в потолок, в парты, в окна — куда угодно, только не на учителя. Дилан замер с открытым ртом, видимо, хотел сказать что-то умное, но передумал. Ричард смотрел в тетрадь, хотя там ничего не было написано, кроме даты. — Артемьева? — Поход… ну, он пошёл. На половцев. — Угу. И? — И… проиграл. — Правильно. Проиграл. А почему? — Потому что… — Артемьева замялась, покусывая колпачок ручки. Колпачок был прозрачным, погрызенным. — Потому что не рассчитал силы? — Потому что действовал один, — поправил Джон. — Без поддержки других князей. Он замолчал, обвёл класс взглядом. Остановился на Ло. — Это урок, между прочим. Не только исторический, но и житейский. Иногда — даже если ты очень хочешь — не стоит идти в одиночку. Он смотрел прямо на Ло. Не скользящим учительским взглядом, а в упор, изучающе. Как будто пытался прочитать что-то у него на лице. Или в глазах. Ло почувствовал, как кровь приливает к щекам. Жарко стало под шарфом, под толстовкой. Пальцы сами сжались в кулаки под партой. — Вот ты парень, — сказал Джон. — Ты слушаешь? Ло вздрогнул. — Да, — ответил он слишком быстро. — Тогда повтори, что я сказал. — Вы сказали, что Игорь проиграл, потому что… — Ло лихорадочно вспоминал. Пот заструился по спине. — Потому что не рассчитал силы? — Это сказала Артемьева. Я поправил. — Потому что действовал один, — выпалил Ло. — Без поддержки. Джон чуть прищурился. Ло заметил, как его губы дрогнули — не улыбка, а так, намёк. — Хорошо. А теперь скажи, зачем я вообще об этом говорю на уроке литературы? Вопрос завис в воздухе. Тяжёлый, как мокрая тряпка. Ло смотрел на Джона. На его очки, на отражения ламп в стёклах. На оранжевый шарф, который сполз набок, открывая ключицу — белую, с едва заметной родинкой. Он не знал, что ответить. Но рот открылся сам собой. — Чтобы мы не повторяли его ошибок, — сказал Ло. — Чьих? Игоря? — Не только. Всех, кто идёт один. Джон смотрел на него. Секунду. Две. Три. Класс затаил дыхание, Ло слышал, как кто-то сзади скрипнул стулом, как Дилан перестал дышать справа. — Садись, — сказал Джон. — Хорошо. Одно слово. Хорошо. Ло опустился на стул. Сердце колотилось где-то в горле тук-тук-тук. Пальцы дрожали он спрятал их под стол, сжал в кулак. Дилан пихнул его локтем в ребро — больно, но Ло не отреагировал. — Ты чего? — прошептал Дилан. — Молчи, — прошептал Ло в ответ. Он не мог говорить. Потому что если бы открыл рот — выдал бы себя. А он сам ещё не знал, что именно выдаст. Джон продолжил лекцию. Он говорил спокойно, ровно — о князьях, о походах, о тексте «Слова». Объяснял, какие метафоры использует автор, зачем вставляет лирические отступления, почему плач Ярославны это не просто плач, а символ. Голос у него был приятным, не громким, не тихим, просто в самую точку. Ло не слушал. Он смотрел. Смотрел на то, как Джон ходит между рядами неспешно, чуть сутулясь. Как останавливается у окна, смотрит на улицу и вдруг становится далёким, как будто его нет здесь, в этом классе, в этой школе. Как будто он где-то в другом месте в своей голове, в своих мыслях, в своей прошлой жизни. Как поправляет очки средним пальцем, легко. Как чуть наклоняет голову, когда слушает чей-то ответ так внимательно, по-настоящему, не притворяясь. Как его пальцы, когда он держит мел, длинные, тонкие, с той самой мозолью на среднем. Ло представлял, как эти пальцы держат ручку. Чашку кофе. — Вы сегодня не очень внимательны, — сказал Джон, проходя мимо парты Ло. Ло поднял голову. — Я внимателен, — сказал он. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Тогда повтори последнюю мысль. — Автор использует образ солнца, чтобы показать неизбежность поражения, — выпалил Ло. — Потому что солнце заслонило путь Игорю, а это значит, что боги были против него. Джон остановился. Посмотрел на Ло — удивлённо, с ноткой интереса. Бровь приподнялась — совсем чуть-чуть. — Когда ты успел это запомнить? — Я слушаю, — Ло пожал плечами. — Даже когда кажется, что нет. Джон чуть улыбнулся — на этот раз чуть шире, заметнее. — Редкое качество, — сказал он. — Не теряй. И пошёл дальше. Ло выдохнул. Только сейчас понял, что не дышал всё это время. Лёгкие горели, как после бега. Звонок прозвенел неожиданно резко, громко, заставив Ло вздрогнуть всем телом. Он не заметил, как пролетели сорок минут. Словно кто-то украл это время. Класс ожил, заскрипели стулья, захлопали тетради, зашелестели рюкзаки. Кто-то уже рванул к выходу, кто-то потянулся к телефону, кто-то начал спорить о чём-то с соседом. Ло начал собираться, сунул тетрадь в рюкзак, надел наушники на шею, встал. — Парень с шарфом, — голос Джона перекрыл шум. Ло обернулся. Джон стоял у своего стола, перебирая какие-то бумаги. На лице — то же выражение, что и в начале урока: чуть усталое, чуть отстранённое. Но в глазах — что-то живое, тёплое. — Останься на минуту, — сказал он. Ло замер. Дилан и Ричард переглянулись. — Мы на выходе, — сказал Дилан и вышел, подтолкнув Ричарда. Класс опустел быстро, как будто его выдуло сквозняком. Только Артемьева замешкалась у двери, бросила любопытный взгляд на Ло и выскользнула в коридор. Ло стоял у своей парты. Джон у учительского стола. Между ними три метра. Парты, стулья, мелкая крошка на полу. — Закрой дверь, — сказал Джон. Ло закрыл. Повернулся. Встал, прислонившись спиной к двери. Шарф сполз набок он поправил его, машинально, не глядя. Джон сидел на краю стола не за ним, а на нём, полубоком. Ло заметил, что он снял очки, они лежали на стопке тетрадей. Без очков он выглядел моложе. И уязвимее. И красивее, но эту мысль Ло сразу отогнал. — Лололошка — предствился Ло. — Ты хотел что-то спросить? — Нет. Я просто… — Джон запнулся, провёл рукой по волосам. — Ты в начале урока сказал про «тех, кто идёт один». Это было не из учебника. — Это было из головы. — Вот именно. — Джон посмотрел на него, без очков его глаза были ближе, настоящие. Серые, с золотистыми искрами. — Откуда ты это взял? Ло пожал плечами. Чувствовал себя неловко — стоять вот так, наедине, в пустом классе. Слышать, как тикают часы на стене. Как за окном скрипят качели. Как где-то в коридоре смеются девчонки. — Не знаю. Просто подумал. — Просто подумал, — повторил Джон. — Знаешь, мало кто в твоём возрасте просто думает. Большинство повторяют. — А я — не большинство. — Я заметил. Они смотрели друг на друга. Ло чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое — неловкое, непривычное. Как будто кто-то включил обогреватель у него в груди. Щёки горели. — Можно вопрос? — сказал Ло. — Валяй. — Зачем вы сюда пришли? Джон моргнул. — В смысле? — Ну, — Ло сделал шаг вперёд, сам не заметил как. — Могли бы остаться в Америке. Или в университете. Или… не знаю. Где угодно, только не в школе. Восьмой кабинет. Второй этаж. Этот город. Зачем? Джон молчал. Долго, так долго, что Ло успел пожалеть о своём вопросе. Слишком личный. Слишком прямо. — А ты зачем здесь? — спросил Джон наконец. — Меня родители заставили. — Неправда, — Джон качнул головой. — Если бы тебя заставляли, ты бы сидел с таким лицом, как… — он кивнул в сторону пустой парты, где обычно сидел Дилан, — как твой друг. С отсутствующим. А ты сидишь как будто… ищешь что-то. Ло сглотнул. В горле пересохло. — Может быть, — сказал он. — Что? — Может быть, ищу. Джон смотрел на него. В его глазах не было насмешки, только спокойное, ровное внимание. Как будто он действительно хотел понять. Не ради галочки, а по-настоящему. — Если найдёшь, — сказал он, — скажешь мне. — Обязательно, — ответил Ло. И в этот момент на секунду, на одно короткое мгновение ему показалось, что уголок губ Джона дрогнул. Не улыбка. Так намёк. Признак того, что внутри этого человека есть что-то живое, что он прячет за маской. — Иди, — сказал Джон. — Следующий урок. Не опаздывай. — Я всегда опаздываю, — Ло усмехнулся. — А вот это зря. Ло взялся за ручку двери. Обернулся. — Джон? — сказал он. Джон не поправил. — Что? — Шарф у Вас красивый. Оранжевый. Джон посмотрел на свой шарф — как будто забыл, что он на нём. Провёл пальцами по ткани, машинально, задумчиво. — Спасибо, — сказал он. — Твой тоже. Ло вышел в коридор. Закрыл дверь. Прислонился спиной к стене и только сейчас понял, что у него дрожат колени. Мелко, противно, как у зайца. Дилан и Ричард ждали у окна. Дилан жевал жвачку, быстро, нервно, даже быстрее обычного. Ричард стоял, прислонившись к подоконнику, скрестив руки на груди. — Ну что? — спросил Дилан. — Ничего, — Ло сглотнул. — Просто… новый учитель. — У тебя лицо такое, будто тебя только что уволили, — заметил Ричард. — Или влюбили, — добавил Дилан. И улыбнулся своей обычной, кривоватой улыбкой. Ло не ответил. Он думал об оранжевом шарфе. О серых глазах без очков. О том, как Джон сказал: Если найдёшь — скажешь мне. Он ничего не нашёл. Но чувствовал — вот-вот найдёт. Или уже нашёл, просто пока не понял.

***

Ло лежал на кровати, уставившись в потолок. Всё та же трещина. Всё та же Африка, которую он находил. Всё та же Антарктида, которой не было. Он достал телефон. Экран осветил потолок стало видно каждую царапину на штукатурке. Как его найти, — подумал он. И полез. Инстаграм. Фейсбук. ВКонтакте — хотя там одни пенсионеры и учителя истории. Нашёл на третьей странице выдачи. @john_harr_94. Аватарка — абстракция, чёрно-белые круги, как мишень. Подпись: Джон. Преподаватель. Иногда — человек. Ло нажал подписаться и замер, сердце стучало так, будто он совершал преступление. Будто сейчас откроется дверь и кто-то скажет: Ага, попался! Через десять минут Джон принял заявку. Ло пролистал ленту. Назад. До самого дна, до постов пятилетней давности. Кот на подоконнике. Чёрно-белый, толстый, с наглой мордой. Лежит, свесив лапу, прищурился. Подпись: Пух. Хозяин квартиры. Джон в дурацком колпаке на дне рождения, кто-то натянул ему на голову шапку в виде единорога, и он смеялся. По-настоящему, открыто, запрокинув голову. Без очков. Без этой своей серьёзности. Просто парень, который смеётся. На заднем плане надувные шары, гирлянда, кто-то мажет торт кремом. Джон с гитарой сидит на подоконнике в общаге, поджав одну ногу, пальцы на струнах. Играет явно не виртуозно пальцы поставлены неправильно, аккорды берёт с трудом. Но в глазах свет, увлечение, жизнь. Джон на фоне моря, ветер треплет его волосы, очки в руке, он смотрит в кадр и улыбается, той улыбкой, которую Ло не видел в школе. Тёплой. Открытой. Настоящей. Ло лайкнул фото. Потом ещё одно. Потом сторис, там Джон стоял в очереди на кассу в супермаркете и жаловался: Двадцать рублей за десяток яиц? Это грабёж. Я помню, когда было пятнадцать. Рядом стояла тележка с хлебом, молоком и почему-то кактусом. Ло поставил сердечко. Ты идиот, — сказал он себе. — Он учитель. Он взрослый. Ему двадцать один. Тебе — шестнадцать. Это никуда не приведёт. И поставил ещё одно сердечко. В час ночи он написал Дилану: Дил, как думаешь, нормально лайкать сторис учителя? Дилан ответил через минуту. Всегда отвечал быстро. Зависит от учителя. А где он преподаёт? В нашей школе Ты про Харриса? …Да Ло, ты серьёзно? Он же мужик Я знаю. При чём здесь это? Дилан печатал долго. Ло видел, как появляются и исчезают точки — значит, он переписывает, стирает, снова пишет. Спорит сам с собой. Наверное, в голове у Дилана сейчас был бардак похлеще, чем у Ло в шкафу. Ладно. Лайкай. Только не спались. И будь осторожен Спасибо И Ло? Что? Я ничего не говорю. Но если что — я рядом Ло смотрел на экран. На эти слова — я рядом. У него были хорошие друзья. Правда хорошие. Он убрал телефон, перевернулся на бок, уткнулся носом в подушку. Подушка пахла порошком, и немного его собственным шампунем, кокосовым. Шарф лежал на спинке стула синий, клетчатый, почти такой же, как у Джона, только другой цвет. Ло смотрел на него, в темноте шарф серел, сливался с сумерками. Он закрыл глаза. Перед глазами — оранжевый шарф. Серые глаза без очков. Пальцы, сжимающие мел. И голос, который сказал: Если найдёшь — скажешь мне. Он ничего не нашёл. Но знал — завтра он снова придёт в этот кабинет. И будет смотреть. И искать. И, может быть, найдёт. Может быть, завтра.