Scorched

Юнхо мог бы назвать Минги мотыльком—тянется к нему, как к свету и словно каждый раз умирает добровольно. Юнхо тоже умер когда-то, но Минги не позволит. Не для смерти создан он. Минги—яркий, самый яркий из всех, что Юнхо видел когда либо. Живой. И Юнхо боится до ужаса его потушить, разрушить. На всё готов, лишь бы он самого себя не лишился. Не его это Минги тогда будет. Минги злится, определённо и бесспорно, каждый раз на грани ненависти колышется, и всё равно ждёт. Юнхо дорожит, как бы сильно не хотелось рушить и от Минги кусочек человеческого отнять, чтоб самому не потухнуть. Своей оболочке жизни придать. Сомневается перед тем, как острыми клыками бледную кожу проткнуть и кровь его сладкую на языке ощутить. А Минги просит, и хрипло стонет,едва не скулит, слабую, пульсирующую боль на шее ощущая, и кровь свою по ключицам мажет, на Юнхо с дикостью адреналина смотря. Юнхо отпрянывает от него каждый раз, как в первый, будто обжигается. Боится, что Минги совсем иссякнет. Он злится, ненавидит. Хочет, чтоб Юнхо из него всё себе забрал. Юнхо не может. Слишком ему Минги нужен таким, какой есть. Его Минги. Живой. Хочет дыхание его чувствовать, знать, что он холод Юнхо согреть никогда не сможет. Замирает в паре сантиметров от чужого лица, тяжело, рванно дыша чужим, украденным у Минги кислородом. Сухие губы облизывает, ощущая солоноватый, металлический привкус чужой жизни, что в Минги горячим ключом бьёт. Минги смеётся. Хрипло, низко, почти безумно, снова желая на себе холод чужих рук и губ чувствовать. Капли крови на ключицах Минги кажутся Юнхо воском, выжигающим на его собственной мертвой коже клеймо монстра, а Минги жизни придавая. И он отстраниться не даёт, руками судорожно в острые плечи впиваясь, и гладкую ткань рубашки сминая. К себе тянет, заставляя тепло его человеческое всем нутром чувствовать. У Юнхо перед глазами плывет. Не понимает он Минги и его ярость с абсолютной и пугающей покорностью. —Ещё,— хриплый шепот бьёт по барабанным перепонкам сильнее любого крика. — Не смей останавливаться. Физически всё это пыткой ощущается. Юнхо чувствует, как под его ладонями лихорадочно, слишком быстро бьется живое сердце. Стук — напоминание о том, как легко Минги сломать, о том, как тонка граница его сияния и вечной темноты в глазах. Юнхо сжимает челюсти так, что клыки во внутреннюю сторону губы впиваются, и он кровь свою чувствует — горькую, затхлую. Пытается инстинкт подавить—припасть к шее снова, выпить досуха, присвоить себе эту невыносимую, обжигающую искру. Минги кровь по чистой коже снова мажет, и этот липкий след как неразрывный канат между ними ощущается. Ненавидит Юнхо за слабость, за то ,что тот медлит, за то, что «человеком» быть пытается за счёт его, Минги, страданий. Боль единственное доказательство того, что они связаны. Того, что Юнхо способен чувствовать. Юнхо смотрит на него сквозь пелену голода.Каждая клетка его мёртвого тела кричит о том, чтобы подчиниться, припасть к бьющейся жилке на шее и пить, пока этот неистовый, обжигающий стук сердца под ладонью не затихнет навсегда. Но затихнет и Минги. Рассыплется пеплом его безумный смех, угаснет этот яростный, живой огонь в глазах, уступая место той же вечной мерзлоте, в которой Юнхо заперт уже давно. Напряжение сгущается в воздухе, превращаясь в осязаемую, душную тяжесть. И Юнхо ярость Минги чувствовал. Она тоже висела тяжёлым грузом, его человеческое перекрывая. Минги выгибается навстречу этому прерывистому, тяжёлому дыханию, но не находит желанного тепла — только чужой, мертвенный холод, который теперь чем-то несмываемым на его коже горит. Опустошение накатывает волной. Это не слабость потери крови, это — чистая, концентрированная злость на чужую жалость. — Ты трус, Юнхо, — Минги выплёвывает слова с сухим, царапающим горло смешком. — Жалеешь меня? Или себя бережёшь, чтоб руки не испачкать? Каждое слово, произнесённое Минги — удар наотмашь, хуже пощёчины. Юнхо ведёт поведенным от голода взглядом по чужой груди, что вздымается слишком быстро, слишком рванно. Пульс Минги сейчас — оглушительный набат, бьющий Юнхо прямо в череп. Он чувствует, как под собственной кожей, в замёрзших венах, фантомно закипает чужая, только что украденная жизнь. Она требует ещё. Заставляет клыки снова удлиняться, по губам изнутри скребя. Минги перехватывает его взгляд. Ему мало этой судорожной близости, ему нужно разрушение — полное, до основания, чтобы выжечь между ними эту дистанцию. Минги тянет ладонь Юнхо к себе. Влажная, липкая, невыносимо горячая кровь мгновенно пачкает бледные пальцы. И Юнхо вздрагивает, словно от удара током, пытается вырвать руку, но Минги держит, крепко впиваясь ногтями в его запястье. —Отпусти. Юнхо руку вырвать пытается, но Минги лишь тянет сильнее и скалится. Его глаза горят безумием. Желанием и одержимостью. — Или что? — он шепчет Юнхо прямо в губы, обжигая своим дыханием. — Убьешь меня? Так давай. Чего ждёшь? Тошно смотреть, как ты давишься своей святостью. Юнхо не может. Как бы сильно не хотелось, не должен он допустить, чтоб Минги так просто от жизни отказался. — Смотри на меня, — Минги хрипит. В его глазах Юнхо видит собственное отражение. Этот взгляд сшивает их заживо, стирает границы между «я» и «ты». — Из-за тебя я такой. Ты уже забрал мою душу, Юнхо. Так почему ты боишься забрать тело? Юнхо видит в его глазах собственное уродство — свою вечную голодную тьму. Парадокс в том, что она не принадлежит только ему одному. Минги впитал её, пророс ею насквозь. Юнхо не отстраняется. Наоборот — к шее приближается, чувствуя, как с каждым миллиметром зрачки всё шире становятся и напряжение накаляется. Чужой пульс бьёт прямо в губы. Юнхо слизывает каплю, стекающую вниз к ключице. Клыками впивается в воспаленную кожу рядом с прошлым укусом. Каждый глоток отдается болезненно для двоих. Для Минги боль мешается с эйфорией, и он тихо, надрывно скулит, почти теряя связь с реальностью. Для Юнхо боль оседает где-то глубоко внутри, жадность и вину в себе содержа. Ещё один глоток может быть решающим. Нет, Юнхо не позволит. Он будто раскаленным металлом обжигается, отпрянывая, и Минги от себя отталкивая. Он тяжело дышит, хотя ему это не нужно. Его губы, подбородок — всё испачкано чужой жизнью. Минги сползает вниз по стене, рванно дыша. На шее и груди следы крови, похожие на жуткие, при этом искусно красивые узоры. Он смотрит на Юнхо безумными глазами сквозь пелену и бледные губы в привычную усмешку складываются. — Трусливая... тварь, — шепчет Минги, и в этом шепоте — тонны разочарования, смешанного с обожанием. Он подносит дрожащую ладонь к шее, пачкая пальцы, и слизывает собственную кровь, не сводя с вампира дикого, манящего взгляда. — Всё равно... ты вернешься. Ты ведь уже сыт мной. Юнхо смотрит на него, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. Он сыт. Его оболочка наполнилась суррогатом жизни. Но видя Минги, он понимает: он привязан к этому человеку сильнее, чем к самой вечности. — Ты хочешь, чтобы я забрал всё? Хочешь стать таким же, как я? — Юнхо поднимает глаза, и в их глубине, за багровой сытостью, мелькает леденящая душу тоска. — Не обманывай себя. Ты любишь эту боль только потому, что твоё сердце после неё бьётся в два раза быстрее. Тебе нужна эта вспышка жизни, а не моя мёртвая пустота. И эта пытка повторится снова. Ибо мотылёк никогда не разлюбит пламя, а пламя слишком эгоистично, чтобы просто позволить ему сгореть.