Три желания

      Это был идеальный, мать его, план. Серьёзно. Просто вершина стратегической мысли. Если бы существовала Нобелевка за «Самую эпическую катастрофу, инициированную одним пьяным мудаком», Рамлоу взял бы её с завидным отрывом, даже не удосужившись надеть штаны на церемонию.       Брок Рамлоу — бывший наёмник «ГИДРЫ», такой же бывший (потому что все мосты сожжены дотла) оперативник ЩИТа, а ныне — ходячий анекдот от которого у Фьюри чуть не случился инфаркт, — осознал это в тот самый момент, когда его настигло пробуждение в Лас-Вегасе. В пафосном номере, который стоил больше, чем его почка на чёрном рынке. С ног до головы в какой-то розовой хуйне, привкусом виски, явно украденного из бара для олигархов, и ощущением, что левая рука придавлена промышленным холодильником.       Он скосил глаза, мысленно аплодируя своему везению. Молиться Рамлоу не умел, да и некому, но чисто для проформы попросил вселенную, чтобы это оказалась гантель. Или ящик с оружием. Или, на худой конец, аккуратно упакованный труп. Труп бы он пережил. С трупом он знал, что делать.       Но нет. Судьба, эта старая мазохистка, решила прокатить его по полной программе, с ветерком и фанфарами.       Рядом, развалившись на простынях цвета «шлюха выиграла в лотерею», лежал Зимний Солдат. Кошмар для спецслужб, влажные фантазии психиатров и главный аргумент в пользу легализации эвтаназии. Его металлическая конечность — произведение советского инженерного гения и головной боли Пентагона — нежно, почти благоговейно обнимала Брока за талию. Солдат был совершенно обнажён и, к сожалению, охуительно прекрасен: волосы разметались по подушке, как в дешёвом романе, а по натренированному торсу, покрытому шрамами — свидетельствами корпоративной культуры «ГИДРЫ», — рассыпались увядающие лепестки роз. Хотя…  не только по торсу, если быть объективным.       Но тут Рамлоу замер. Его профессиональный, циничный, много чего повидавший взгляд тут же вычленил натюрморт на тумбочке: батарея бутылок из-под шампанского, хрустальные фужеры и внушительная упаковка смазки. Мозг, переживший годы полевой работы, допросы и прочую херь, отчаянно пытался загрузиться, но в BIOS’е, видимо, коротнуло. На внутреннем дисплее высветилось только: «WTF 404. ERROR!».       Осторожно, миллиметр за миллиметром, с грацией грёбаного сапёра, обезвреживающего ядерную боеголовку, он попытался эвакуироваться из постели. Но не тут-то было. Металлическая рука издала тихий, интимный звук перекалибровки — словно довольно мурлыкающий трансформатор, — и хватка стала железной. В прямом смысле. Слова «свобода» и «независимость» из лексикона Брока были вычеркнуты, судя по всему, навсегда.       — М-м-м-м, — нежно промычал Зимний, не открывая глаз. Голос у него был низкий, с хрипотцой и совершенно неприличным для профессионального убийцы придыханием. — Куда собрался, муж?       Рамлоу поперхнулся воздухом, по консистенции напоминавшим вчерашний виски, разбавленный чьим-то либидо.       — К-куда? К-кто? — прохрипел он, чувствуя, как его голосовые связки пишут заявление на увольнение по собственному желанию.       — Муж, — повторил Солдат, сладко, с какой-то кошачьей грацией потягиваясь. Он небрежно продемонстрировал золотое кольцо на пальце, и лепестки с его груди и прочих стратегических мест осыпались на Брока дождём вегетативного абсурда. — Ты говорил, что кольцо на пальце — это лучшее, что случилось с нами после падения «ГИДРЫ». Цитирую дословно. Я записывал. Ты настаивал, чтобы это внесли в протокол нашей ячейки.       — Нет, — сказал Рамлоу тоном человека, который пытается договориться с галлюцинацией. — Этого не может быть. Это всё нейротоксин. Меня вырубило и парализовало. Сейчас придут наши в противогазах...       — Не придут, — Зимний лениво, как сытый хищник, приподнял одну бровь. — Потому, что ты сам предложил, — он сел, деловито стряхивая с плеч лепестки. — Сказал, что у меня «охрененные, мать их, глаза», и что если мы немедленно не поженимся, ты тотчас же выйдешь замуж за автомат с орехами в холле. В знак протеста. Я счёл аргумент убедительным.       Брок медленно поднял свою руку, на которой злорадно, как наглый победитель лотереи, сияло такое же кольцо. Зажмурился. Досчитал до пяти. Открыл глаза. Кольцо никуда не делось — было на месте, как памятник его идиотизму. Он закрыл лицо ладонями и издал звук, похожий на вой раненого бизона. Блядь. Блядь! БЛЯДЬ!!!       И тут его накрыло воспоминание. Не то чтобы приятное. Скорее, как просмотр записи собственной лоботомии. На перемотке.       Последнее, что отпечаталось в нейронах до того, как реальность скатилась в эту розово-лепестковую хуйню — Трискелион. Неотвратимый, как пиздец, Зимний. Мордобой с Кэпом в лифте. Грохот разрушающегося бетона. Собственный, полный искреннего негодования вопль, когда балка переломала ему рёбра, словно спички, пригвоздив к тому, что раньше называлось полом.       Мир складывался, как карточный домик, в который въебался пьяный великан. Рамлоу лежал, харкая кровью и воя от боли, молясь, чтобы смерть пришла быстро, а не как обычно — с бюрократией и допросами. И тут, после очередного взрыва, лизнувшего его рожу пламенем, прямо на башку свалилась какая-то херня. Старая, медная, вся в арабской вязи, засранная лампа. Выглядела она как сувенир из ада. От боли и шока Брок инстинктивно вцепился в неё, пытаясь скинуть с себя, но эффект вышел сродни ядерному.       Воздух лопнул с запахом озона и дешёвого конского пота. Прямо из горлышка, как пробка из бутылки шмурдяка, вылетел низенький, плешивый мужичок в засаленной жилетке. Никаких тебе шаровар или волшебного тюрбана. Вылитый букмекер с ипподрома, который только что просрал квартальную премию и теперь зол на всё человечество.       — Три желания, — буркнул этот магический выкидыш, ковыряя ногтем в зубах и оценивающе оглядывая рушащийся зал. — Только без пафоса. Никаких мировых господств, воскрешений любимой бабушки и прочей сопливой херни. И давай быстрее, у меня бега через двадцать минут, а эта халупа сейчас накроется пиздой.       Рамлоу, чувствуя, как жизнь вытекает из него с энтузиазмом сбежавшего из тюрьмы зека, даже не пытался шутить. Не до того было.       — Вытащи меня отсюда, мать твою! — прохрипел он, цепляясь за лампу, как за последний шанс никогда больше не видеть самодовольную рожу Пирса. И прошептал, уже теряя сознание, последнюю мысль, кое-как оформившуюся в черепной коробке: — Хочу жить... припеваючи…       — Принято, — джинн щёлкнул пальцами.       Брока с невообразимой силой, будто котёнка за шкирку, выдернуло из-под завалов, протащило через все слои реальности и выплюнуло в тёплый, пахнущий дорогим алкоголем и духами воздух. Он шлёпнулся в мягкое кресло, огляделся: мир вокруг переливался огнями и кричал каждой своей деталью: «Это Лас-Вегас, детка». Город греха, порока и, видимо, его персонального конца. Горло саднило от выпитого, по телу разливалась пьяная истома, вокруг аплодировали и поздравляли, а какой-то хмырь в костюме Элвиса совал ему в руки чек на выигрыш. И лампа, сука, была тут. Приклеилась к ладони, будто они с ней теперь — сиамские близнецы по ипотечному кредиту. Джинн стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.       — Два желания осталось, — проскрипел он, глядя на несуществующие часы. — Шевели булками. У тебя минута.       И Рамлоу, которого тут же накрыло волной алкоголя, эйфории и ударившего под исцелённые рёбра адреналина, решил не мелочиться. Его понесло. Бессвязно, но от души:       — Слушай сюда, мудила магический. Я пью и знаю, что проебался по полной. Там, в Вашингтоне. Я теперь нихера не значу. Пустое место. Хочу… Хочу чтобы меня уважали. Нет, блядь, чтили. Самые крутые челы, которых я знаю. Чтоб я мог им доверять, а они мне — как в окопах. Даже глубже. Как... как семья! Во! И чтобы ни одна сука эти узы разорвать не смогла.       — Понял, — кивнул джинн, зевнув с риском вывихнуть челюсть. В воздухе отчётливо запахло палёным законом и патриотизмом. — Принято. Третье?       Челюсть Брока клацнула. В пьяном угаре перед внутренним взором встали эти двое. Кэп и его дружок-терминатор, из-за которых всё и началось. Вечное, мать его, противостояние, от которого тошнило остатки его совести. Сопливая драма с криками «Стив, нет!» и «Баки, да!» — хуже бразильского сериала, который смотришь, прикованный к батарее. Он вцепился в мысль, показавшуюся гениальной в той степени, в какой гениальны только пьяные откровения:       — Эти двое придурков то лупят друг друга, то, блядь, рыдают друг другу в щит. У одного ПТСР на всю карьеру, у второго — чувство вины галактического масштаба. Заебали. Хочу, чтобы они нашли, мать их, общий язык! И перестали выносить мозг своими разборками!       — По рукам, — хмыкнул джинн, щёлкнул пальцами и исчез, оставив после себя запах дешёвых сигар и абсолютного морального превосходства.       Рамлоу подкинуло и швырнуло куда-то в эпицентр веселья.       Дальше — провал в бездну текилы, виски и светящегося коктейля, который парень в костюме Железного человека разливал из огнетушителя. Память возвращалась вспышками: отвратительная караоке-версия «I Will Always Love You», попытка выдохнуть огонь под всеобщий гогот, свадебный торт в виде Чужого и момент абсолютного триумфа — он, Брок Рамлоу, на одном колене перед Зимним Солдатом, с кольцом на блевотно-розовой подушечке, орёт: «Ты моя любимая задница! Выходи за меня, или я щас это казино взорву!» Потом рядом обнаружился Кэп, с ног до головы в блёстках и со свадебным букетом в зубах, и последнее — Зимний, завороженно смотрящий на конфетти: «Вижу блестящий мусор. Не опасен. Можно трогать?» И темнота. Милосердная, пьяная, блаженная темнота.       И вот он здесь. Сейчас. В этой кровати.         Лёжа рядышком с ходячим оружием массового поражения, до Брока начал доходить весь масштаб катастрофы. Медленно, как дерьмо по водосточной трубе.       В дверь деликатно постучали. Стук был твёрдый, уверенный.       — Баки? Брок? — голос Стива Роджерса был бодр, как ведущий утреннего шоу для домохозяек. — Кофе готов. И брачное свидетельство из часовни прислали. Я вставил его в рамочку.       — Мы немного заняты, Стив, — лениво, с той самой интонацией «я-мог-бы-тебя-убить-но-ты-приготовил-кофе», отозвался Солдат. Он посмотрел на Брока, потом на дверь. — Наш муж хотел утренних объятий. Ты же знаешь, какой он у нас ненасытный. Не входит в боевой режим, пока не получит порцию ласки.       Бронебойный холод ужаса, смешанный с острым желанием застрелиться из чего-нибудь крупнокалиберного, сковал яйца Рамлоу. «Наш муж???»       И тут до него дошло. Во всей красе.       «Как семья». «Не разорвать». «Узы». С Зимним, блядь, Солдатом. С Кэпом. С чёртовым Капитаном Справедливость, у которого, оказывается, либидо размером с его чувство вины и всё по протоколу, даже если этот протокол подразумевает полигамный брак с бывшим врагом.       «Найти общий язык». Они и нашли. Этот общий язык сейчас тут, рядышком. И это он, Брок Рамлоу. Ходячий центр семейной терапии и главный экспонат в музее «Как Один Идиот Проебал Свободу».       Брок хотел заорать. Хотел закричать, что он нихрена не «ваш муж», что это всё бюрократическая ошибка магического характера, и что если он и ненасытный, то исключительно в вопросах виски и одиночества. Но из горла вырвался лишь унизительный, сдавленный писк.       — Я зайду через пару минут, — в голосе Стива послышалась та самая улыбка, от которой раньше мочили трусики фанатки, а сейчас у Рамлоу вставал ком в горле. И, как ни странно, не только он. — Баки... не тискай его сильно. У нас была бурная ночь, а на следующей неделе нам всем лететь в Вашингтон — улаживать юридические нюансы.       Зимний, у которого, видимо, начисто отшибло память о том, что он Баки, но который с энтузиазмом влился в роль счастливого молодожёна, притянул Брока ближе.       — Хорошо, мамочка, — проворковал он с интонацией, которая у нормальных людей означала бы «да, дорогая», а у него — «я могу вскрыть тебе горло, но ты печёшь отличные вафли».       Очередной лепесток розы, мать его, изящно спланировал Рамлоу на нос.       Брок, видавший виды военный, циник и мастер находить неприятности на свою задницу, закрыл глаза и мысленно произнёс молитву. Не богу, естественно — своему будущему адвокату. «Спаси и сохрани мою жо... дееспособность. А также банковский счёт».       Но слова закончились быстро. Даже не начавшись толком. Потому что Солдат вдруг прижался губами куда-то туда, где по мнению Рамлоу, вообще не должно было быть эрогенных зон. Оказалось — очень даже должно. Тёплая, властная влажность скользнула по коже, и всё, что Брок смог — это судорожно втянуть воздух, подумав: «Ну, всё, пиздец. Вот так и кончилась моя гетеросексуальность. Даже не попрощавшись».       Ощущения были как удар под дых, только наоборот. Мозг, привыкший к армейской чёткости, дал сбой. Вместо протокола действий выдал белый шум с субтитрами: «Тебе же это нравится». И — вот ведь срань — ему это нравилось. Кожа покрылась мурашками размером с пули 45 калибра, дыхание сбилось, как после кросса, а тело предательски выгибалось навстречу. Он бесился на себя за это. И обожал каждую секунду.       А потом случилось то, к чему Рамлоу был готов меньше всего. Даже в самом пьяном, самом отбитом кошмаре, когда ему снились танцующие единороги с гранатомётами, такого не было.       В той суматохе, где смешались горячее дыхание, влажные прикосновения и тихие, полные обещания смешки Баки, Стив просто вошёл. Без стука. Без идиотского «ой, извините, я помешал». Вошёл, мать его, как к себе домой. Что, если подумать, отныне было чистой правдой, но Брок сейчас думать не мог. Совсем.       — А как же я? — спросил Роджерс, стягивая футболку без единой капли смущения. С такой улыбкой, от которой у Рамлоу пересохло в глотке и, что гораздо хуже, в районе ширинки. — Нехорошо.       — Вы двое — только и смог выдавить он. — Ходячее, блядь, нарушение Женевской конвенции. Всех четырёх статей. Включительно с дополнительным протоколом.       Баки заржал. Низко, с хрипотцой, с таким придыханием, от которого у Брока позвоночник выписал кульбит, а яйца ушли в режим «боевая тревога».       — Ты ещё не видел всех нарушений, муж, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько обещаний, что хоть сейчас пиши завещание.       А дальше — провал. Белое пятно в бездне чистой, незамутнённой эйфории. Но кое-что в память всё же врезалось, хоть и сквозь туман.       Было тесно. Жарко. Пахло смазкой, потом и розовыми лепестками, которые уже окончательно ссыпались с кровати на пол. И при этом было ебать, как до одури многолюдно, хотя людей с ним всего двое. Просто каждый стоил двоих. Кэп — потому что он грёбаный Капитан Америка, он и членом может роту солдат построить. А Солдат — потому что у него рука из титана и выдержка снайпера из ада.       Рамлоу запомнил металлические пальцы на своём горле. Не душат. Просто касаются. Просто напоминают: «Лежи смирно и получай удовольствие, придурок». И он, предсказуемый мудак, лежал. И получал. И ненавидел себя за то, как сильно этого хочет.       А Стив, сука, Стив командовал. Голосом, который заставлял солдат идти на пули, он сейчас шептал прямо в ухо такую непристойную херню, что у Брока плавился последний здоровый нейрон.       — Расслабься, детка. Вот так. И я вылижу тебя всего... там...       И этот герой с грудью колесом и совестью размером с Техас — имел наглость улыбаться, когда произносил это. Он улыбался, блядь!       Но Рамлоу подчинялся. Потому что в голосе Кэпа была такая уверенность, будто он знает тело Брока лучше, чем он сам. И, судя по ощущениям, так оно и было. Что за хуйня? Когда они только успели? Ах да — вчера. Или сегодня. Или вся эта неделя была одним долгим, мокрым, неправильным и самым лучшим кошмаром.       Высшей точкой наслаждения стал момент, когда Баки вцепился зубами ему в плечо. Не больно, но почти до крови — в самый кайф. А Роджерс прижался сзади, горячий как сковородка, и выдохнул в затылок одно-единственное слово:       — Брок.       И у Рамлоу внутри что-то щёлкнуло, перестроилось, сломалось и собралось заново в какой-то новой, пугающей конфигурации.       Обратной дороги не было. Было страшно. До колик. До дрожи в коленках, которая не имела ничего общего со страхом смерти. Это был страх жить. По-настоящему. С этими двумя. Потому что Брок — сукин сын, реалист и прагматик — смотрел на обоих, на их переплетённые тела, и понимал с тошнотворной ясностью: вот оно. То, о чём он мечтал втайне. В самой глубокой, тёмной, запертой на амбарный замок заднице своего подсознания.              Мечтал проснуться с ними, быть сметённым, разобранным и собранным заново. И вдруг эта мысль, вместо того чтобы ужаснуть, принесла ему самое дикое, самое абсолютное, самое правильное умиротворение. И, мать его, это было лучшее, что случалось с Рамлоу за всю его гребаную жизнь. Даже круче, чем когда он обыграл Фьюри в покер на пять штук и тот потом неделю ходил злой как собака.       Потом они тупо лежали. Втроём. В смятых простынях, среди останков роз, в номере, который уже больше походил на место преступления.       Стив, как обычно, попытался залечь по центру, но не тут-то было. Зимний, этот хитрый засранец, уже притянул Брока к себе спиной, а Кэпа подвинул с краю. И заявил, ни много ни мало:       — Приоритет в центре.       Брок даже не стал спорить. Хуле. Во-первых, язык не ворочался. Во-вторых, металлическая рука на талии — весомый аргумент в любом споре.       Они обнимали его так, будто он — не бывший наёмник ГИДРЫ, не подручное говно ЩИТа и не тот мудак, который чуть не развязал гражданскую войну, а что-то… ценное. Дорогое. Сраное сокровище, которое боятся потерять.       Баки уткнулся носом в его затылок — холодным носом, гад — и начал выстукивать металлическими пальцами какой-то ритм на бедре. Рамлоу сначала подумал, что это азбука Морзе и сейчас начнётся «спать-спать-отбой». Но нет. Просто успокаивал.       А Стив гладил его по щеке. Большим пальцем. И смотрел так, что у Брока защипало в глазах.       Брок Рамлоу не плакал. Он, блядь, не плакал, когда балка в Трискелионе сломала его рёбра. Не плакал, когда его подставили в первый раз. Не плакал, когда хоронил друзей. Он принципиально считал слёзы признаком слабости, а слабость — быстрым способом стать трупом. Но сейчас глаза защипало так, что пришлось зажмуриться и прохрипеть с нарочитой злобой:       — Если вы, два пидора, хоть кому-нибудь расскажете про сегодняшнее… Я вас лично урою. Сначала Кэпа его же щитом, потом Солдата его же рукой. И закопаю в одном гробу, чтобы и на том свете друг другу жизнь не давали!       — Конечно, дорогой, — прошептал Баки куда-то в позвонки, и в этом «дорогом» было столько ехидства, сколько бывает только у профессиональных убийц с семидесятилетним стажем.       — Утром будут вафли, — добавил Стив, и это прозвучало так буднично, будто они не втроём в одной постели лежат, а на кухне чай пьют.       Брок выдохнул. Весь воздух из лёгких. Закрыл глаза. И позволил себе то, чего не позволял двадцать лет — просто быть. Не солдатом. Не оперативником. Не пешкой. Чьим-то мужем.       И на грани сна, когда сознание уже начало отключаться, он подумал: «Ёбаный в рот. И как теперь, сука, смотреть Фьюри в глаза?» А потом подумал: «А, к хуям собачьим. Фьюри сам замужем за ЩИТом, ему ли осуждать нахуй».       И заснул. С улыбкой. Которая, если бы он её видел со стороны, вызвала бы у него рвотный рефлекс.       И знаете, что? Через месяц выяснилось то, в чём Рамлоу никому бы не признался даже под пытками — ему всё это действительно нравилось. До одури. До скрежета зубов и ёканья под ложечкой. До той степени, когда просыпаешься утром с той же идиотской улыбкой и тут же её стираешь, потому что репутация.       Трёхэтажный таунхаус в Бруклине. Стильные дизайнерские обои — Брок, конечно, ворчал, что это «в пидорскую розочку», но в итоге сам же и выбрал. Стив готовил идеальные завтраки и смотрел на него с таким вожделением, что тост мог подгореть просто от температуры в комнате. Зимний, которого они в итоге убедили, что он Баки, оказался подарком судьбы. Носки не разбрасывал, мог починить всё — от посудомойки до джета, а по вечерам сидел и смотрел фильмы, цинично комментируя: «Тактика боя идиотская. Для кого это снимают?». Рамлоу поддакивал. Идиллия, мать её.       Эти двое стали для него главным. Два мужа. Оба — ходячие легенды. Оба — его. И оба смотрели на него так, что иногда подкашивались ноги. В хорошем смысле. Брок был их центром. Их точкой сборки. Их общим языком. Им он мог довериться. Без оговорок, без плана «Б», без запасного ножа в ботинке. И впервые за много лет он спал по ночам, не держа пистолет под подушкой. А когда они на пару начинали обсуждать цвет штор или пользу органической гречки, Рамлоу закатывал глаза, но внутри разливалось что-то тёплое и абсолютно, стопроцентно правильное.       «Вот так и живём, — думал он иногда, уютно устроившись между ними. — Прикрыт с обоих флангов. Залюблен до полусмерти. И хорошо, что не упомянул тогда весь Страйк…»  А лампу эту, кстати, Брок так и не выбросил. Стоит на каминной полке. Как сувенир из прошлой жизни, где он ещё был идиотом и не знал, что проигрыш может оказаться самым главным выигрышем в жизни.