Большой секрет

Воздух в моторхоуме был спертым и тяжелым, пах разогретым асфальтом и жженой резиной. Шарль захлопнул за собой дверь, отсекая гул гоночного уик-энда, и на ватных ногах прошел вглубь своего временного убежища. Тренировка выжала его досуха, выскребла все внутренности, оставив только звенящую пустоту и боль в каждой мышце. Он стащил с себя пропотевшую огнеупорную майку, бросил ее прямо на пол и, не дойдя до душа, рухнул лицом вниз на узкую, идеально заправленную кровать. Тело ныло, голова гудела, а перед глазами все еще мелькали слепящие блики на поворотах. Но тяжелее физической усталости была усталость душевная, липкая и тошнотворная, комом застрявшая где-то под горлом. Он перевернулся на спину, уставившись в белый потолок. Тишина давила на барабанные перепонки, и в этой тишине, как назойливая муха, начал оживать внутренний монолог. Мысли потекли мутным, болезненным потоком, неизбежно возвращаясь к одному и тому же эпицентру боли — к Максу. К их последнему разговору, который даже разговором назвать было нельзя. Это была бойня. Шарль зажмурился, и ссора вспыхнула перед ним с кинематографической ясностью. Они стояли в узком коридоре паддока, вдали от камер, и шипели друг на друга, как два разъяренных кота. Макс, с этим своим невозмутимым, каменным лицом, процедил что-то про «слишком мягкий характер для Формулы-1», про «вечные оправдания». А Шарль, которого душила обида за месяцы недосказанности, за холодность, которая вдруг легла между ними ледяной стеной, взорвался. Он кричал, что Макс не имеет права судить, что он сам давно уже не тот парень из картинга, который смотрел на него снизу вверх, что он устал быть удобным соперником, который всегда остается в тени. Он выплеснул всё: свою ревность к его победам, свою злость на его кажущуюся неуязвимость, и самое стыдное — свою тоску по тому теплу, которое, как ему казалось, когда-то между ними было. В ответ Макс только прищурился, его карие глаза стали совсем ледяными, и бросил всего одну фразу, которая теперь занозой сидела в сердце Шарля: «Может, тебе стоит повзрослеть и перестать ныть, Леклер. Это гонки, а не театральный кружок». А потом развернулся и ушел, не оборачиваясь, оставив Шарля одного с открытым ртом и развороченной грудной клеткой. Именно эта фраза, брошенная с таким уничтожающим презрением, перемалывала его изнутри. Шарль резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Воспоминание обожгло, как пощечина. Бежать. Нужно бежать от этих мыслей, от этого голоса Макса в голове, от этого мерзкого чувства собственной никчемности. Не в прямом смысле — сесть в машину и уехать. А в том, переносном, модном, отчаянном смысле, о котором пишут в книгах и поют в грустных песнях. Сбежать от реальности, которая причиняет слишком много боли, перерезать канаты, связывающие его с этими невыносимыми чувствами. Решение пришло мгновенно, как озарение, как единственно верный выход из тупика. Это будет его личный, тихий побег. Он поднялся, ноги сами понесли его в ванную. Свет он включать не стал, довольствуясь тусклым светом из спальни. В зеркале над раковиной отразился бледный призрак с лихорадочно блестящими глазами. Механическим движением он открыл шкафчик, нашарил бритвенный станок. Пальцы, до этого дрожавшие, вдруг стали пугающе твердыми. Он выщелкнул лезвие. Тонкая полоска стали холодно блеснула в полумраке. Без колебаний, словно проделывал это сотни раз, он опустился на бортик ванны и, сильно надавив, полоснул по запястью. Один раз. Второй. Кожа разошлась, открывая темную, быстро наполняющуюся кровью борозду. Острой боли не было, только оглушающее чувство освобождения. Он смотрел, как алые капли срываются вниз, разбиваясь о белый акрил ванны, как ручейки складываются в причудливый узор, и чувствовал, как вместе с кровью из него вытекает вся горечь, обида и эта всепоглощающая любовь-ненависть к Максу. Глаза защипало, из груди вырвался сдавленный, животный рев — не крик, а вой раненого зверя. Этот побег, отчаянный, кровавый, казался ему самым честным поступком в его жизни. Он не хотел умирать, он просто хотел, чтобы это всё прекратилось. Не выдержав нахлынувшего опустошения, он решил,что ему этого мало.Шарль взял лезвие снова,чуть дрожащими пальцами,но дрожь ушла моментально.Шарли положил лещвие на вену чутт ниже чем порезал до этого и собравшись с духом нажал и резко провел,словно захлопнул дверь.Закрыл в другой комнате все передивания и дурные мысли, что душили его словно удав или веревка которая с каждым мигом затягивалась все больше и больше.Кровь сново хлынула струей.Леклеру было все раано на то,что он испачкал одежду и на то,что он сейчас находился в ванной.Он отложил лезвие и вылезши из ванной сел на пол и отрубился от невыносимой усталости и чувства опустошения. Пробуждение было дерганым и мучительным. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Первое, что он услышал, было настойчивое, вибрирующее жужжание телефона на прикроватной тумбочке. Он разлепил веки. Прошло, кажется, несколько часов. Телефон, разрывавшийся от входящих, наконец разрядился и затих. Шарль попытался пошевелиться и застонал: левая рука горела огнем и была покрыта ужасающим, запекшимся месивом из крови. Реальность обрушилась на него ледяной волной. Тренировка! Он проспал. Паника придала сил. Он кое-как поднялся и, действуя на автопилоте, быстренько залатал руку: промыл перекисью, залил толстым слоем медицинского клея и туго, очень туго замотал эластичным бинтом. Сверху надел рубашку с длинным рукавом, молясь, чтобы повязка не проступила. Натянув комбинезон, он помчался на трассу. На брифинге и перед заездом колени дрожали, но он мастерски держал лицо. Боялся каждого взгляда, каждого прикосновения, боялся, что кто-то заметит, как он бережет левую руку. Но всем было плевать. Гонка прошла на удивление хорошо, он даже финишировал в очках. Однако механик, менявший руль, неловко сжал ему запястье при фиксации, и Шарль едва не взвыл, побледнев до синевы. К счастью, все списали это на напряжение. Его жестко отчитали за утреннее опоздание, но не более. Никто ничего не заметил. Его персональный, кричащий ад прошел незамеченным. И от этого было еще тоскливее. Вечером, проходя через паддок, Шарль наконец увидел Макса. Не на трассе, не на совещании, а просто так. Тот стоял в окружении ослепительных девушек, модельной внешности блондинок, и его лицо, обычно такое сдержанное и жесткое, сейчас было расслабленным и улыбчивым. Он что-то шептал одной из них, почти касаясь губами ее уха, а она кокетливо смеялась. Шарля словно ударили под дых. Перед глазами всё поплыло. Значит, пока он там, в своей одинокой камере пыток, истекал кровью, Макс… просто жил дальше? Заигрывал, улыбался, дышал полной грудью? Это было невыносимо.То есть, пока Шарль по нему убивался Максу было плевать?Это же не справедливо!Не честно!Все чувства, которые он считал вытекшими из себя прошлой ночью, нахлынули с утроенной силой. Это была агония. Он почти бегом вернулся в моторхоум. Дрожащими руками достал перевязочный материал. Глаза застилала пелена ярости и боли. На этот раз он резал глубже, не жалея себя, с каким-то яростным остервенением. Кровь не текла, а била фонтаном, заливая раковину, пол, его одежду. Он схватил телефон и снял этот кошмар на камеру: свою руку, превратившуюся в кровавое месиво. Нашел чат с Максом и отправил фотографию без единого комментария. Хотел, чтобы тот увидел, что он сделал с собой. В ответ — тишина. Сообщение было прочитано, но ответа не последовало. Пустота. Час, два, три. Макс не ответил. Шарль, обессиленный, провалился в алкогольное забытье. Утро следующего дня, а это был долгожданный выходной, он встретил совершенно разбитым. Осознание того, что даже это кровавое признание не тронуло Макса, раздавило его окончательно. Он удалил отправленное сообщение, словно мог стереть этим и сам факт своего позора. Потом накатило отчаяние. Он жестко ревел, сжимая здоровой рукой подушку. Потом был алкоголь. Дешевое, обжигающее виски из мини-бара. Пил прямо из горла, сидя на полу. К обеду он был пьян в стельку, но легче не становилось. Выходной превратился в серую, бездонную яму. Не было сил даже выйти из дома, чтобы купить еды. Он просто ходил из угла в угол, ныл, стонал, иногда замирал, глядя в одну точку. Ближе к вечеру, когда алкоголь выветрился, на смену ему пришла тупая, безысходная апатия. Весь день он просидел за компьютером, бесцельно кликая по ссылкам и пытаясь хоть чем-то себя занять, чтобы не думать о Максе. Но к вечеру усталость взяла свое. Он выключил компьютер, встал из-за стола и на автомате открыл маленький холодильник. Рука сама потянулась к серебристой банке «Ред Булла» — той самой марки, которую всегда пил Макс. Этот привычный, резкий металлический запах, этот вкус... он был неразрывно связан с ним. С его смехом, с их совместными ужинами после гонок, с тем, как Макс ухмылялся, делая глоток. Идиотская, нелепая деталь, которая стала триггером. Слезы брызнули из глаз мгновенно. Он смотрел на банку в своей руке и чувствовал, как внутри что-то окончательно и бесповоротно ломается. «Ну и черт с ним», — прошептал он. Он больше не думал. Он просто действовал. В ход пошла не только бритва, но и осколок зеркала, который он нарочно разбил кулаком. Он расхреначил себе руки, не выбирая места, превращая их в кровавое решето. Крови было так много, что она капала с локтей, образовав на белом полу целое озеро. Границы реальности стирались. Он поднял телефон, едва не роняя его скользкими от крови пальцами, сделал еще одно, самое страшное фото и отправил Максу. На этот раз он написал всего одну фразу: «Видишь, до чего ты меня довел». И на этот раз ответ пришел мгновенно. Не сообщением. В дверь моторхоума забарабанили с такой силой, что казалось, она сейчас слетит с петель. — Шарль! Открывай! Открывай, или я выбью дверь! — голос Макса был искажен гримасой ужаса. Шарль, теряя сознание от потери крови, каким-то чудом дополз до двери и открыл замок. Макс влетел внутрь, и его лицо в одну секунду стало пепельно-серым. Увидев кровавую баню, он застыл лишь на мгновение, а потом бросился к Шарлю, ловко подхватывая его оседающее тело. — Идиот... какой же ты идиот, Шарль... — бормотал он, таща его в ванную и буквально заталкивая его руки под струю ледяной воды. Движения его были быстрыми, профессиональными, почти грубыми. — Прости меня. Слышишь? Прости. Я не думал... я не знал, что всё так серьезно. Он работал молча, обрабатывая раны с пугающей сноровкой. Шарль, обессиленный, только тихо всхлипывал, прислонившись к плечу Макса. Когда самые глубокие порезы были кое-как стянуты пластырем и замотаны бинтами, Макс поднял его на руки и отнес на кровать. Опустившись рядом, он нежно, но крепко взял лицо Шарля в свои ладони. — Посмотри на меня, — потребовал он. И когда заплаканные, опухшие зеленые глаза встретились с его карими, Макс наклонился и мягко, почти невесомо поцеловал его в соленые от слез губы. Это был не страстный поцелуй, а жест глубокого, запоздалого раскаяния и обещания. — Я здесь. Я никуда не уйду. Тише, тише... Он скинул обувь и лег рядом, притянув Шарля к себе, как самое дорогое и хрупкое сокровище. Одной рукой он обхватил его, а второй держал перевязанную ладонь Шарля, поглаживая большим пальцем костяшки. — Мы справимся. Я с тобой. Спи. Я буду смотреть, чтобы ты ничего больше не натворил. Шарль, уткнувшись носом в изгиб его шеи, вдыхая родной запах, почувствовал, как чудовищное напряжение отпускает его тело. Впервые за долгие дни он ощутил нечто похожее на безопасность. Сердце Макса гулко и ровно билось под его ухом, и под этот успокаивающий ритм Шарль, измученный, наконец, провалился в глубокий, целебный сон без сновидений. На этот раз — в его объятиях.