Ты

Инфантильность должна была перестать преследовать ещё тогда, когда желание стать взрослым стало сильнее привязанности к маминым котлетам. Но когда ты получаешь желаемое, сразу появляется мысль, что вовсе оно и не было тебе нужно. «Подай стакан, а?» Тебе хотелось скорее окончить школу, вырваться из душных пут кабинетов, освободить полки у себя в комнате от учебников. И сейчас, когда полки пусты и в кабинет литературы ты больше не зайдёшь, всё равно остаётся ощущение тоски. «Этот, что ли?» «Нет, бля, свой давай. Тупишь чё-то». Потому что воспоминания о тех моментах, когда ты нёс эти учебники в конце августа домой с одноклассниками, съедая тающее под солнцем мороженое у «Пятёрочки», будут куда ярче тех, когда ты теряешь учебник и пишешь каждому из этих же одноклассников в чаты: нет ли у них второго. И по мороженому скучать правильнее, чем по школе. Скучать по тому, что единственная твоя проблема — это потерянный учебник, кажется глупым, ведь проблема была далеко не единственной. И звучит это слишком пафосно: школа ведь закончилась не так давно, чтобы сравнивать её с новым опытом. «Исаковский, ты тупо валенок». «Иди застирай, не вымоется же». Проблемы вообще сравнивать очень нелепо. Сразу появляется чувство, что ты — Сурие Мирзоюековна, которая не может понять, почему для учеников составляет проблему выучить очередной стих в пять страниц на урок, который в субботу будет пятым за неделю. «Неужели у вас есть какие-то дела, мешающие учёбе?» Нет, Сурие Мирзоюековна, есть Господь, мы ходим в церковь после каждого урока с вами. «Чё ты несёшь?» Отче наш, Иже еси на небесе́х… Да святится имя Твоё, да прии́дет Царствие Твоё… — Илья, — кладет ему на плечо руку Рома и по-товарищески встряхивает, чтобы помочь чуть прийти в себя, — давай умоешься, да? Умыться надо. — Меня в детстве уже умывали, когда крестили. У меня крестик есть, ты не веришь? Юра присвистывает рядом и усмехается. — По-моему, ему наливать больше не надо. Поднявшись с места, он обошёл столик и убрал от Ильи рюмку, прежде чем взять его под локоть. — Давай, помоги мне, — кинул Роме, и они, придерживая с обеих сторон, повели Илью в уборную, где Костя уже отстирывал свою рубашку от вина, которое на неё разлил Юра. — Что, все втроём меня раздевать пришли? — хмыкает Костя, закатывая и без того уже мокрые рукава. — Нет, но могу позвать ту официантку, — отзывается Юра, включая воду и смачивая свои ладони. — Замуж? — Там уже сам разберёшься. Юра начинает умывать лицо Ильи, игнорируя его протестующее слабое мычание, пока Рома помогает Косте ежевичным мылом отмывать красные разводы. — У меня, я думаю, все шансы были бы, — задумчиво делится Костя, пожимая плечами. — Я тебя, конечно, не хочу расстраивать, но у неё кольцо на безымянном, — вздыхает рядом с ним Рома, вытирая бумажным полотенцем заляпанную рубашку. В нос Юре бьют лимонные нотки парфюма, замешанные с перегаром от коктейлей и водки. Илья стоит ровно, когда чувствует, что уже в состоянии. Он хмурится, когда ему хлопают по щекам влажными ладонями, но один хрен не дёргается. Как губка впитывает чужие жгучие касания — и это так до ужаса нужно Илье, что всё становится похоже на очень-очень плохую британскую комедию. Потому что Илье руки Юры нравятся. Нравится, как он держит карандаш пальцами, как быстро печатает сообщения этими же пальцами и делает… прости Господи. Очень много вещей. Илья не знает, сказал ли он это вслух, подумал ли. Илье лишь очень нравится, когда Юра мокрыми от воды пальцами зачёсывает ему волосы назад, чтобы не падали на лицо. Давно он не стоял так смирно, пока его приводили в порядок. К удивлению, отсутствует даже неприятное ощущение дежавю с детством, когда мама протирает тебе грязную щеку смоченным собственной слюной пальцем. — Нам надо… блин, кого-нибудь склеить нам надо, — тянет Илья, когда Юра заканчивает. Костя лишь тяжело вздыхает, поправляя себя перед зеркалом. Волосы — галстук — волосы. Всё методично, всё по правильному. — Очень люблю, когда ты пьян. Даже тему с тобой найти можно. — Ему алкашка, наверное, не по мозгам даёт, а по яйцам, а? — улыбается Юра, упираясь ладонями за своей спиной в раковину, пока Илья задумчиво глядит в сторону. — Константин, вы сегодня отдыхаете. Костя трагично хватается за сердце, корча болезненную гримасу. Роме — единственному самому трезвому из всех них — остаётся только тяжело вздохнуть и слушать их, устало сунув руки в карманы брюк. — Вам сегодня никто не даст, смиритесь. — Абсурд, — цокает Илья. — Абсу-урд. Они смеются, и у Ильи слух сильнее воспринимает смех Юры, чем других. Очевидно, потому что Юра стоял ближе всех к нему. Очевидно, очень сильно хочется ещё. Когда они возвращаются в зал за свой столик, получается так, что каждый потихоньку отсеивается. Костя легко оказывается утянут от друзей после спора с шотами. Рома, приняв, что не сможет способствовать смягчению похмелья Кости, отходит в место потише после звонка Карины. Илья вздыхает так, словно отпахал на грядках весь день, едва контролируя слипающиеся от усталости глаза. Он действительно устал, но это больше похоже не на «я заебался», а на «очень мне щас хорошо». На утомлённость, от которой Илья чувствует себя тёплой и тяжёлой душой, а не размазанным по полу дерьмом. Жить так каждый день ему было бы тяжело — всё оказалось бы даже хуже. Илья действительно порой чувствует себя до ужаса слабым, и въевшиеся в мозг страданиям будет куда легче влиять на его жизнь, чем другим хорошим вещам. Илья вообще слаб перед очень многими вещами. Перед стремлениями к чему-то, что он будет считать лучше того, чего уже достиг; перед мыслями о том, что всё плохо-плохо-плохо; перед собственной нуждой в ласке. Перед Юриными редкими просьбами; ледяными руками, которые греются об Ильину спину, пока Юра мнёт его затекшие мышцы; кривоватыми клычками — их видно, когда Юра разговаривает и одновременно улыбается; перед тем, как его имя может хорошо звучать Юриным голосом и выглядеть на бумаге, выведенным его почерком — едва ли разборчивым, размашистым и таким же «на отъебись», как бывает обычно. Перед Юриными очень-очень холодными глазами — потому что они почти серые, с такой красивой окантовкой; затуманеннее даже самого искреннего пофигиста на свете и роднее всех друзей и товарищей Ильи. Перед тем, чтобы удержаться от рассматривания до ебанутой степени красивого профиля, пока Юра наблюдает за стычкой какого-то мужика с барменом. Для Ильи — пьяного, позволяющего себе смотреть не стесняясь и не пытаясь скрыть, — Юра примерно то же самое, что для самого Юры срач двух быдланов. И пиздец как хочется очень много вещей одновременно, когда Юра хмыкает, улыбается, переводит взгляд на Илью. Глаза, ебал он эти глаза, такие тёплые. В плохом освещении бара его зрачки чуть шире, радужка кажется темнее, а Илья тонет и вязнет в желании смотреть в них так неприлично долго, как только смог бы себе позволить. — У меня сопля на носу? — Не. — А, ну ладно. Я просто сморкался недавно, хз. — Нос заложен? — Ну типа. Спрей надо купить будет завтра, щас уже некуда. — Куплю. — Сам разберусь. — Нет, не разберёшься, — просто отвечает Илья и говорит это так, словно так должно быть. Для него всё так и есть, вообще-то. Юра только фыркает, закатывая глаза, и Илья это движение впитывает-впитывает-впитывает. Илья — ничто. Илья — просто губка, собирающая в себя всё, что разлито на столе, и он искренне хочет откинуть мысли о другой формулировке. — Я не знал, что у тебя есть костюм, — произносит, чтобы хотя бы немного отвести себя от ненужного, и Юра жмёт плечами. — ВБ. — Костя очень плохо влияет на тебя, знаешь? — Я пользовался им и до того, как попал к тебе в плен, иди в жопу. — Но не был вб-монстром. Юра морщит нос, один хрен улыбается, и Илья в ответ тихо смеётся. — Ты такой противный. «Я для тебя хоть самым мерзким буду — ещё улыбнись только? Пожалуйста?» Тяжело выдохнув, Илья протирает подуставшее за весь день лицо ладонью. Лишь бы хуйни не сказать — лучше откусить себе язык. Юра, откуси мне язык. Проглотить и никогда не говорить. По-жа-лу-й-ста? Илья не говорит этого. Ему, вообще-то, очень повезло жить в мире, где его мысли не читаются. По крайней мере, не читаются Исаковским. Не читаются же? — Ты на заказ брал шмотьё? — Нет, с мамой по магазинам проездили. Месяца так два. — Не зря ведь ездили, — хмыкает Юра. — Очень хороший. Илья уже не хочет обрабатывать его слова. Просто пусть не затыкается и говорит дальше, чтобы Илья мог сходить с ума ещё сильнее, не обезумел в конце концов до той степени, что не станет слышать его голос даже когда Юра молчит. Он сглатывает скопившуюся во рту слюну вместе с коктейлем, когда допивает, и снова томно выдыхает. — Выпуск — это важный этап в жизни, — бормочет рядом Юра, — но я вообще пришёл, чтобы посмотреть, как ты выглядеть будешь. Коктейль встаёт у Ильи поперёк горла, и очень хочется опять закрыть лицо ладонью. — Как школьник? — Как школьник, — кивает Юра. — Типа взрослый школьник. — Депутат. — Нет, слишком хорош для депутата. «Я или костюм?» Почему ты так много делаешь комплиментов? У меня день рождения? — Просто очень пафосно. — Очень хорошо, — настаивает Юра. И Илье пиздец как хочется заскулить. Слишком много всего хочется одновременно. Очень-очень тяжёлый день. Надо проспаться. — Я обнаглею, если попрошу вызвать такси? У меня телефон часа два назад выключился. — Домой хочешь? — Не, поеду дальше в стрипуху блядовать. — Наверное, ты правда перебрал, — усмехается Юра, и Илья вздыхает. Очень сильно пьян, Юр. Хуй знает только, чем или кем. — Я очень спать хочу, — произносит вместо всего, что вертится в башке, и Юра лишь понимающе кивает. — Тоже хочу. — Поехали спать, мы осознанные и проработанные. — Спать с тобой поехать? — Ну не водку же пить? Всё кажется очень простым, очень лёгким, когда Юра отвечает очередным смешком, заказывая в телефоне такси. Илья не знает, на что надеется больше — что ему приснится что-то лучше этого дня сегодня ночью или что снов ему вовсе не потребуется. Наверное, Илья тогда слишком ахуеет от хорошей жизни. Наверное, пора реально просто проспаться.