Плач марионетки

Дни в Сумеру тянулись долго. Невыносимо долго. Ева никогда раньше не понимала, что значит уставать от надежды. За двести лет в лаборатории она научилась терпеть боль. Научилась молчать. Научилась жить с ненавистью внутри себя. Но ожидание оказалось намного страшнее. Потому что боль — это то, к чему можно привыкнуть. А надежда каждый день заставляет бояться. Бояться, что в конце пути никого не окажется. Что она опоздала. Снова. Она слишком хорошо знала, как выглядит потеря. Она видела безжизненное тело Энди. Она видела, как Дотторе выстрелил ей в голову. Она видела взгляд Скарамуччи в тот момент, когда их разделили. Тот взгляд преследовал её всё время Страх. Отчаяние. Неверие. Как будто в одну секунду у него отняли всё. И самой страшной мыслью было то, что, возможно, так и произошло. Потому что он до сих пор считал её мёртвой. Сумеру встретил её запахом цветов и влажной земли. Город жил. Люди смеялись. Спорили. Торговались. Никто не знал, что среди них идёт существо, прошедшее через сотни лет боли. И Ева завидовала им. Немного. Потому что они могли позволить себе не помнить. Она шла по улицам, не зная, куда именно идти. Только вперёд. Только искать. — Где же ты… Тихий шёпот растворился среди голосов прохожих. Она не знала, что скажет ему. Не знала, сможет ли вообще что-то сказать. Спросит ли он, почему она жива? Обнимет ли? Или отвернётся? В конце концов, прошло так много времени. Может быть, он уже забыл. Эта мысль заставила её остановиться. Нет. Не он. Кто угодно. Только не он. И в этот момент она почувствовала взгляд. Тяжёлый. Невыносимо знакомый. Её тело застыло раньше, чем разум успел понять. Медленно. Очень медленно. Она повернулась. И мир остановился. Среди толпы стоял он. Не в одежде Предвестника. Не с той холодной маской на лице, которую она помнила. Другой. Но всё такой же. Тёмные волосы. Голубые глаза. Те самые глаза, которые она видела в ту ночь, когда они почти получили свободу. Глаза, в которых когда-то впервые увидела себя не чудовищем. Скарамучча. Её губы дрогнули. Но ни один звук не сорвался с них. Потому что она боялась. Боялась, что если произнесёт его имя — видение исчезнет. А он смотрел. Не моргал. Не двигался. Словно тоже не верил. Его пальцы едва заметно дрогнули. И впервые за сотни лет Ева увидела в его глазах то, чего никогда не было раньше. Страх потерять. — Ева… Её имя прозвучало почти неслышно. Словно он боялся, что даже звук может разрушить этот момент. Она закрыла глаза. Вот оно. То, ради чего она прошла половину мира. Её дыхание сорвалось. Хотя куклам не нужно дышать. Столько лет. Столько дорог. Столько боли. И вот он здесь. Живой. В голове внезапно вспыхнуло воспоминание. Кровь на полу лаборатории. Его крик. Его руки, пытающиеся удержать её. — Не смей оставлять меня… Ева почувствовала, как дрогнули пальцы. Он жив. Он действительно жив. Ева почувствовала, как к глазам подступает непривычное жжение.  Из глаз, которые сотни лет оставались сухими, скатилась первая слеза. Он сделал шаг. Ещё один. И впервые за всё время, что они знали друг друга, Ева увидела, как рушится его вечное спокойствие. —Это ты? Его голос дрогнул. Его. Того, кто всегда скрывал боль за насмешкой. — Я видел, как ты умерла. Его руки сжались в кулаки. — Я держал твоё тело и думал, что снова не смог спасти того, кто был мне дорог. Ева вздрогнула. «Дорог». Он никогда не говорил этого вслух. Никогда. — Скарамучча… Она сделала шаг к нему. Но он оказался быстрее. Расстояние между ними исчезло. И в следующее мгновение она оказалась в его объятиях. Крепких. Отчаянных. Совсем не похожих на него. Как будто он пытался убедиться, что она настоящая. Что она не исчезнет, если он отпустит. — Ты жива… Тихо. Почти сломанно. — Я жива. Ева осторожно обняла его в ответ. — Прости, что заставила тебя думать иначе. — Не смей извиняться. В его голосе впервые прозвучала злость. Не на неё. На весь мир. — Не после того, что с тобой сделали. Она почувствовала, как его руки дрогнули. Вспомнил. Лабораторию. Побег. Выстрел. Всё. И тогда Ева поняла. Он не просто помнил её. Он всё это время носил её смерть внутри себя. Так же, как она носила его потерю. Они оба считали друг друга призраками. А теперь стояли под одним небом. Живые. Сломанные. Но наконец вместе. В этот момент Ева впервые за пятьсот лет почувствовала, что вернулась домой. Не в Снежную. Не во дворец. Не в место. К человеку. К тому самому существу, которое однажды в холодной лаборатории спросило: «Ты тоже не подошла под определение идеального творения?» И с этого вопроса началась их история.

***

Вечер опустился на Сумеру медленно. Золотой свет заката сменился мягкой синевой ночи, а шумный город постепенно затихал. Но для них время будто остановилось. Они всё ещё стояли посреди улицы. Среди чужих голосов. Среди людей, которые проходили мимо и даже не подозревали, что стали свидетелями невозможного. Две куклы, пережившие своих создателей. Две души, которых пытались уничтожить снова и снова. И всё же они нашли друг друга. Странник первым отпустил её. Не потому что хотел. А потому что боялся, что если продолжит держать её так крепко, то она снова исчезнет. — Ты всё ещё смотришь так, будто я сейчас растворюсь. Тихо сказала Ева. Он отвёл взгляд. — Глупости. — Ты никогда не умел врать. — А ты никогда не умела молчать. Её губы дрогнули в улыбке. Та самая маленькая перепалка. Та самая привычная колкость. Будто между ними не было лет разлуки. Будто не было смерти. Будто не было Дотторе. И от этой мысли становилось больнее. Потому что всё это было. — Пойдём. Неожиданно сказал он. Ева удивлённо посмотрела на него. — Куда? Короткая пауза. Будто ему было сложно произнести это. — Домой. Одно слово. Всего одно слово. Но оно ударило сильнее любого оружия. Дом. Сколько лет прошло с того момента, как у неё был дом? Не лаборатория. Не камера. Не холодные коридоры дворца в Снежной. Настоящий дом. — Ты уверен? Её голос стал тише. Странник нахмурился. — Что за глупый вопрос? — Просто… Она опустила взгляд. — Я не хочу быть обузой. Тишина. Очень долгая. Она не заметила, как его выражение лица изменилось. Как в голубых глазах промелькнула боль. — Скажи это ещё раз. Она подняла голову. — Что? — Что ты обуза. — Я… — Скажи. В его голосе не было злости. Только какая-то старая, знакомая горечь. — Ева. Ты правда думаешь, что после всего… После того, как я стоял над твоим телом и думал, что потерял тебя навсегда… После того, как единственное существо, которое когда-либо понимало меня, исчезло… Ты можешь просто вернуться и спросить, не будешь ли мешать? Она замерла. Он редко говорил так много. Особенно о своих чувствах. — Ты идиотка. Тихо сказал он. И в этом оскорблении было столько тепла, сколько другие не вкладывали в признания в любви. У Евы задрожали губы. — Это было грубо. — Знаю. — И совсем не успокаивает. — Не моя проблема. — Скарамучча. — Ева. Она не выдержала и тихо рассмеялась сквозь слёзы. Этот звук заставил его замолчать. Он смотрел на неё так, будто слышал что-то невероятное. — Что? Она нахмурилась. — Ничего. — Ты снова странно смотришь. — Просто пытаюсь запомнить. Улыбка исчезла. — Что? Он сделал шаг ближе. — Тебя. Одно слово. И всё внутри неё замерло. — Я слишком долго жил с мыслью, что больше никогда тебя не увижу. Его пальцы осторожно коснулись её волос. Тёмно-бирюзовые пряди скользнули между его пальцами. — Поэтому позволь мне убедиться, что это не очередная жестокая шутка судьбы. Она накрыла его руку своей. — Я настоящая. — Я знаю. Но всё равно не отпускал. Потому что иногда знания недостаточно. Иногда нужно почувствовать. Дорога до его дома прошла в тишине. Но впервые это была не та тишина, которая существовала в лаборатории. Не та, что появлялась после криков и боли. Это была тишина людей, которым больше не нужно ничего доказывать друг другу. Когда они вошли внутрь, Ева остановилась на пороге. Небольшой дом. Книги. Чайный набор. Несколько вещей, которые казались совершенно обычными. И от этого в груди стало странно больно. — Не нравится? Спросил он. — Нет. Она покачала головой. — Наоборот. Она сделала несколько шагов внутрь. Провела пальцами по столу. Посмотрела на книги. — Просто я никогда не думала, что ты сможешь жить вот так. Он усмехнулся. — Я тоже. — И как тебе? — Раздражает. Она повернулась к нему с явным недоверием. — Лжец. Он замолчал. А потом почти неслышно добавил: — Но теперь я бы не хотел иначе. Ева застыла. Он отвёл взгляд, будто уже пожалел, что сказал это. И именно тогда она поняла. За всё время, пока они были разделены, он изменился. Но внутри остался тем самым существом, которое в холодной лаборатории сжимало её руку и просило не уходить. Она подошла ближе. Очень близко. — Я скучала по тебе. Он закрыл глаза. Будто эти слова причиняли ему боль. И одновременно исцеляли. — Не говори такие вещи так спокойно. — Почему? Он открыл глаза. В них больше не было маски. Только он сам. — Потому что я не знаю, что делать, когда кто-то говорит мне, что я ему дорог. Ева замерла. И в этот момент поняла. Он всё ещё тот самый мальчик из Татарасуны. Тот самый Кабукимоно, который когда-то просто хотел, чтобы его выбрали. Она медленно подняла руку. Коснулась его щеки. — Тогда учись. Шёпотом сказала она. — Потому что я больше никуда не уйду. И впервые за долгие столетия Странник позволил себе поверить ей. В эту ночь они не спали. Не из-за страха. Не из-за боли. Не из-за криков из соседних камер. А потому что впервые за пятьсот лет им было что рассказать друг другу. И впервые за пятьсот лет у них было всё время мира.