Кобура

Мелкий дождь моросит с самого утра, тучи непроглядно заполонили небо. Элизандр стоит у окна управления, смотрит на мокрые крыши. Город — камень, кирпич и чугунные решетки. Порт далеко внизу, его почти не видно за пеленой, только гудки пароходов доносятся глухо, протяжно. Улицы узкие, кое-где булыжник, кое-где асфальт, трамвайные пути. На углу булочная, пахнет дрожжами, даже сюда через приоткрытую форточку тянет. Элиз трет переносицу, волосы у него собраны в хвост, белые, мокрые — он только утром ходил на место, в переулок у канала. Снова. Третье тело за две недели. Почерк убийства тот же. Сзади хлопает дверь, Седрик входит, с зонтом, но всё равно плечи у пиджака мокрые. — Ну что, стоишь, медитируешь? — Седрик ставит зонт в ведро у двери, поправляет подтяжки и упирает руки в боки. — Я тут, пока ты страдал лицом к окну, узнал кое-что. — Говори, — Элиз отворачивается от окна, достает сигарету, но не закуривает, просто мнет в пальцах. — Помнишь часовщика с Линден-стрит? Старик, который на допросе сказал, что видел «кого-то чужого»? — Седрик садится на край стола, болтает ногой. — Так вот. Чужой — это наш друг с востока. Я проверил списки прибывших. Пароход «Глория», пришел три недели назад. Пассажир по имени, — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — А́рвид Кесслер. Коммерсант. Бумага, текстиль. Очень скучный господин, по документам. Но при нем был багаж, который он не дал досмотреть таможне. Дипломатическая почта, якобы. Я покопался, — Седрик подмигивает, — никакая не дипломатическая. В порту у меня есть один человечек, говорит, чемодан был странно тяжелый для бумаги. Элиз кладет смятую сигарету на подоконник. — Где сейчас этот Кесслер? — Снял комнату в отеле «Эспланада». Хороший отель, между прочим, — Седрик поправляет воротничок. — Я бы и сам там пожил, но зарплата не позволяет. Элиз уже надевает плащ, движения у него быстрые, скупые. Пальцы длинные, бледные. Он застегивает пуговицы, говорит негромко: — Идем. — Прямо сейчас? — Седрик спрыгивает со стола, хватает зонт. — А ордер? А план? Элиз, ты иногда такой зануда, а иногда — просто ураган. Я не успеваю. — Приходится смотреть по обстановке. Они выходят на лестницу, шаги гулкие. Седрик догоняет, идет рядом, почти вприпрыжку. — Обожаю «по обстановке», — говорит он, раскрывая зонт уже на улице. — Значит, не по правилам. Дождь барабанит по зонту. Элиз шагает быстро, молча, смотрит вперед. Под ногами мокрый булыжник, отражения фонарей в лужах дрожат. Где-то лает собака, где-то хлопает ставня от ветра. Город замер, притих. Седрик вдруг пихает его локтем: — Элиз, а ты уверен, что мы едем не зря? Может, он просто бумагой торгует? — Тот, кто убил троих за последние несколько месяцев, оставляет след на шее жертвы — тонкий, как от струны. Это не нож, не веревка. Это что-то другое. Я такое видел один раз, в архивах, отчет шестилетней давности. Шифровальщик с востока, — он делает паузу, — прозвище «Смычок». Исчез. Считался погибшим. Но вот, — он кивает в сторону порта, — вернулся. Седрик присвистывает, прикусывает губу. — «Смычок»… Красиво. Жутко, но красиво. Из-за тонкого надреза на шее? Элиз молча кивнул. Они проходят мимо трамвайной остановки. Скамейка мокрая, пустая, только газета прилипла к дереву. Элиз замедляет шаг, оглядывается по сторонам — привычка. Он всегда так делает. Смотрит на крыши, на окна, на темные арки. — Ты чего? — Седрик тоже оглядывается. — Показалось, — тихо говорит Элиз. — Слежка. — Может, и не показалось, — Седрик пожал плечами и вдруг стал серьезным, голос у него поменялся, потерял дурашливую нотку. — Вон тот тип с газетой у фонаря. Элиз не оборачивается, закуривает. — Идем спокойно. За угол, в переулок. Увидим, пойдет ли за нами. — А если пойдет? — Тогда поговорим. Седрик хмыкает, крутит зонт в руках, как трость. — Поговорить — это я люблю. Особенно когда на нашей стороне преимущество в виде твоих длинных ног, моего обаяния, а ещё револьвера в кобуре. Тот многозначительно похлопал себя по бедру, где по идее находился чехол с огнестрельным. Они свернули за угол — сырой кирпич, запах мусорных баков, где-то капает вода из водосточной трубы. Слышны шаги.  Седрик шепчет: — Идет. Элиз гасит сигарету о стену, разминает плечи. Ждет. Шаги всё ближе. Из-за угла появляется фигура — мужчина в сером пальто, шляпа низко надвинута. Увидев Элиза и Седрика, он останавливается. Молчание долгое, секунд пять. Потом мужчина приподнимает шляпу — лицо незнакомое, неприметное, с усами — и говорит с легким акцентом: — Господин Монтгомери, полагаю. Вам передают привет и просьбу не вмешиваться не в свое дело. Элиз стоит спокойно, руки в карманах. — Кто передает? — Вы знаете кто. Считайте это дружеским предупреждением. Седрик делает шаг вперед, улыбается своей самой солнечной улыбкой: — А вы передайте в ответ, что мы очень ценим дружеские жесты. Просто обожаем. И еще передайте, что если ваш друг — тот самый «Смычок», то у нас к нему пара вопросов. Исключительно из музыкального интереса. Человек в сером пальто усмехается, качает головой, отступает назад в дождь и исчезает, растворяется в серости, только шаги быстрые затихают в конце переулка. Элиз молча смотрит ему вслед. Седрик крутит зонт: — Ну вот. А ты переживал, что не найдем. Сами выходят на контакт. Мы узнаваемы лучше, чем многие звезды журналов. — Значит, они знают, кто мы, — тихо говорит Элиз.  — Или, — Седрик поднимает палец, — они нас боятся. Элиз не отвечает, просто идет дальше, в сторону отеля «Эспланада». Город вокруг мокрый, серый, но где-то в порту опять гудит пароход, долго, низко. Дождь всё моросил. Седрик ёжился под зонтом, поднимал воротник пиджака, дул на пальцы. — Ненавижу эту погоду, — проворчал он. — Сырость до костей пробирает. У меня уже носки мокрые, чувствую. Элиз шагал рядом, плащ нараспашку, волосы намокли, но он будто не замечал. — Мог остаться в управлении. — И пропустить самое интересное? Нет уж. Отель показался из-за поворота — массивное здание с лепниной, арка входа, швейцар в ливрее под козырьком. Тот проводил их взглядом, но промолчал. Внутри пахло полиролью, сигаретным дымом и мокрой шерстью. Холл был полупустой, только администратор за стойкой что-то писал в гроссбухе и пожилая дама с болонкой дремала в кресле у камина. Элиз подошел к стойке, достал удостоверение. — Нам нужен господин Кесслер. В каком номере он остановился? Администратор, мужчина с залысинами и в круглых очках, поднял голову, посмотрел на удостоверение, потом на Элиза, потом на Седрика, который уже пританцовывал рядом, пытаясь согреться. — Тридцать четвертый, третий этаж. Но его сейчас нет. Ушел с утра, еще не возвращался. — Давно ушел? — Часов в восемь. Сказал, что по делам, к вечеру будет. Элиз переглянулся с Седриком. — Мы подождем, — сказал Элиз. — В его номере. — Господа, это против правил, — администратор снял очки, протер их платком. — Гость оплатил проживание, имеет право на приватность. — А мы имеем право на расследование, — Седрик облокотился на стойку, улыбнулся. — Три убийства за две недели. Вы же читаете газеты? Вот и не мешайте нам предотвратить четвертое. Администратор вздохнул, достал ключ. — Только прошу, без погрома. — Мы аккуратно, — пообещал Седрик, беря ключ. — Как в библиотеке. Они поднялись по лестнице. Ступени скрипели, на стенах — темные обои в полоску, бра с матовыми абажурами. Третий этаж, длинный коридор, ковровая дорожка. Номер тридцать четыре в конце. Элиз отпер дверь, вошел первым. Седрик за ним, закрыл дверь, прислонился к косяку. Номер был обычный: кровать, письменный стол, платяной шкаф, кресло. На столе — стопка бумаг, чернильница, перьевая ручка. В углу — чемодан, тот самый, о котором говорил Седрик. Элиз сразу к чемодану. Присел, осмотрел замок. — Закрыт. — Дай угадаю, — Седрик подошел ближе, потирая руки, — ты сейчас скажешь, что у тебя есть отмычка. — Есть, — Элиз достал из внутреннего кармана тонкий набор, склонился над замком. Седрик тем временем прошелся по комнате, заглянул в шкаф, пощупал пиджак на вешалке, проверил ящики стола. — Одежда добротная, но неброская, — комментировал он. — Костюм серый, рубашки белые, ничего лишнего. В ящиках пусто. На столе — счета за текстиль, какие-то накладные. Скукотища. Замок щелкнул, Элиз открыл чемодан. Сверху — аккуратно сложенные рубашки, белье, бритвенный прибор. Под ними — папка с бумагами. Элиз достал папку, раскрыл. Седрик подошел, заглянул через плечо. — Что там? — Схемы, — Элиз перебирал листы. — Порта, доков, складов. План города с пометками. Красные крестики. — Уже интереснее. И что за крестики? Элиз нахмурился, провел пальцем по карте. — Первый — у канала, где нашли тело Беннета. Второй — в переулке у трамвайного депо, там обнаружили Хейза. Третий — на Линден-стрит, где убили Гровера. Это не коммерсант, Седрик. — Я уже понял, — голос у Седрика стал серьезным, он перестал улыбаться. — Это карта убийств. Не хилое такое доказательство. — Но нам нужен он сам. В коридоре послышались шаги. Медленные, размеренные. Элиз поднял руку, Седрик замер. Шаги приближались. Остановились у двери. Тишина. Потом ключ в замке. Элиз отступил к стене, положил руку на револьвер. Седрик шагнул за кресло, тоже достал оружие. Дверь открылась. Вошел мужчина — среднего роста, в темном пальто, мокром от дождя. Шляпа надвинута, в руке трость. Он ступил в комнату, увидел открытый чемодан, замер. Элиз шагнул вперед. — Арвид Кесслер? У нас к вам вопросы. Мужчина медленно снял шляпу. Лицо бледное, скуластое, глаза светлые, холодные. Лет сорок. — Вы из полиции, — сказал он спокойно, без удивления. — Из контрразведки, — уточнил Седрик, выходя из-за кресла. — Так что врать не советую. Зачем вы здесь, господин Кесслер? Кроме бумаги и текстиля. Кесслер повесил шляпу на крючок, поставил трость у двери. Двигался медленно, расчетливо. — Я действительно торгую текстилем. Это мое прикрытие, да. Но убийства, — он посмотрел на футляр в чемодане, — не моих рук дело. — А чьих? — Элиз не сводил с него глаз.  — Не убивал тех людей. Он прошел к столу, сел в кресло, устало потер виски. — Я здесь действительно за разведкой, но грязные дела — не моя работа. Седрик опустил револьвер, но убирать не стал. — Интересно. И почему мы должны вам верить? — Потому что они убьют снова, — Кесслер поднял глаза, он, кажется, испугался. — Я поделюсь ценной информацией. А вы меня в свою очередь отпустите и я уеду из страны. Элиз сел напротив, положил руки на стол. — Не так быстро. Рассказывайте. Всё. По порядку. Кесслер кивнул. — Шесть лет назад я начал работать на восточную разведку. Я родился, вырос на востоке. Климат там конечно поприятнее, чем у вас, — добавил тот, стараясь перевести тему. — У нас тепло. Несмотря на то, что уже множество времени я провёл здесь, я быстро простужаюсь… Элиз прищурился и хмуро перебил его: — Не о погоде мы сюда поговорить пришли. — Меня специально с детства готовили к работе разведчиком, — начал заново человек, его голос дрогнул. — Я и множество детей воспитывались в пансионате, где нас учили всему необходимому. Отбор проходили только лучшие из лучших. Я так понимаю, у вас нет такого предприятия. Прямо сейчас на вашей территории целая группировка, во главе её и стоит тот самый «Смычок», как вы его называете, и дёргает за ниточки. Никого из них я не знаю, все личности засекречены. Элиз задумался, Седрик хмурился, но молчал. — Цель — дестабилизация. Эти люди, которых вы нашли — Беннет, Хейз, Гровер, — они все работали в портовой администрации. Он убирает тех, кто связан с новым торговым соглашением между Западом и нейтральными странами. Соглашение усилит ваш флот, а Восток этого не хочет. Седрик хмыкнул. — Я лишь передаю приказы, я никого не убивал, — оправдывался Кесслер. Элиз помолчал, изучая лицо Кесслера. — Вы арестованы, я позабочусь о том, чтобы вы остались живы. А дальше бесполезные мольбы о пощаде, пока сотрудники полиции, стоявшие все это время за дверью, скручивали его руки за спиной. Откуда там была полиция? А я почём знаю? Но они там были. Покончили они с этим уже затемно. Дождь наконец прекратился, но воздух остался сырым и мерзко промозглым. Седрик сразу поднял воротник, сунул руки в карманы. — Фу, ну и вечер. Я продрог до костей. Всё, с меня хватит. Элиз шагал рядом, закуривая. — Отчет завтра с утра. — Отчет — это святое, я не спорю, — Седрик вздохнул. — Но до утра еще дожить надо. И я знаю, как именно. Тут за углом бар. Там рояль, приличный. И виски, между прочим, не разбавленный. Ты как? Элиз выпустил дым, ничего не ответил. — Я настаиваю, — Седрик пихнул его локтем. — Зачем тебе лично конвоировать этого клерка? Пусть рядовые этой ересью занимаются. Ты свое дело сделал. А мы выпьем. По человечески, как люди, так сказать-с. — Ладно, — сказал Элиз неожиданно. — Час. Не больше. — О, тогда я угощаю! — Седрик просиял и почти вприпрыжку свернул к бару. Бар. Низкий потолок с темными балками, тусклый свет масляных ламп, запах пива и табака. В углу стоял старый рояль, накрытый выцветшей бархатной скатертью. Народу было немного — компания портовых грузчиков в дальнем углу, да пожилой бармен с пышными усами. Уютно, тепло. Седрик выбрал столик поближе к роялю, скинул плащ, поправил подтяжки и пошел к стойке. Вернулся с двумя стаканами: в одном виски с содовой для Элиза, во втором — что-то явно полегче. — Ты не пьешь? — спросил Элиз, принимая стакан. — Неа, — Седрик уселся, откинулся на спинку стула и сделал крошечный глоток. — Алкоголь — это скорее твой метод. А мой — вон тот красавец. Он кивнул на рояль. Элиз проследил за его взглядом. — Ты… умеешь играть? — Обижаешь. Я полжизни провел за клавишами, с маленьких, — Седрик встал, одернул жилет и направился к инструменту. Он сел, откинул скатерть, открыл крышку. Пальцы пробежались по клавишам — быстро, легко. Бармен поднял голову, одобрительно кивнул. Седрик улыбнулся и начал играть. Это был блюз. Медленный, тягучий, с ленивыми переходами и неожиданными всплесками. Седрик импровизировал, прикрыв глаза, чуть раскачиваясь в такт. Его пальцы летали: уверенно, с чувством. Грузчики в углу замолчали — слушали. Элиз потягивал виски, наблюдая за напарником. Тот был совершенно в своей стихии. Обычная дурашливость исчезла, уступив место сосредоточенности. Седрик доиграл тему, перешел в вариацию, добавил пару синкоп и закончил мягким аккордом. Раздались жидкие аплодисменты. Бармен похлопал, грузчики одобрительно загудели. Седрик встал, шутливо раскланялся и вернулся за столик. — Ну как? — он взял свой стакан, пригубил. — Не ожидал, — признался Элиз. — Ты правда хорошо играешь. — Правда хорошо или просто «для разведчика сойдет»? — Правда хорошо. Откуда блюз? — Импровизация, — отмахнулся Седрик. — Выучиваешь блюзовый лад и готово.  Он замолчал, покрутил стакан. — А ты? — спросил Седрик. — Ты что-нибудь умеешь, кроме как хмуриться и ловить шпионов? — Я читаю, — Элиз пожал плечами. — Много. — Книги, я угадал? Небо голубое, трава зеленая? А что именно? — Историю. Философию. Иногда стихи. — Стихи? — Седрик аж подался вперед. — Нет, я, конечно, подозревал, что ты романтик, но не до такой степени. — Заткнись, — беззлобно бросил Элиз, пряча усмешку за стаканом. — Ладно, ладно, — Седрик поднял руки. — Не буду тебя смущать. Седрик просиял и поднял стакан. — За нас. — За нас, — Элиз чокнулся с ним, допил виски. Атмосфера была теплой, уютной, почти домашней. Война, шпионы, убийства остались где-то за дверью. Когда вышли на улицу, Седрик сразу съежился. — Бр-р, опять холод. Как ты вообще ходишь с голой шеей? У меня уже уши замерзли. Элиз, как всегда, шагал спокойно, плащ распахнут, дыхание ровное. — Закаляться надо. — Не буду. — Отчет? — Тоже не буду. — Седрик взглянул на циферблат часовой башни. — Ладно, я налево, тут дворами быстрее до дома. Ты идешь? — Пройдусь еще. Подумаю. — Только недолго. А то завтра придешь с насморком, и я буду злорадствовать. — Это ты завтра с насморком придёшь, комнатное ты растение. Седрик подумывал был повозмущаться, но вместо этого хлопнул его по плечу, зашагал прочь, кутаясь в плащ, и вскоре скрылся в темноте. Элиз остался один. Улица была пустой, мокрой, в лужах отражались редкие фонари. Где-то в порту, далеко, опять загудел пароход — низко, протяжно. Завтра будет новый день, новые дела. Но сейчас, после виски и блюза, после дурашливых шуток Седрика и разговоров ни о чем, было почти хорошо. Почти спокойно. На следующее утро Элиз пришел в управление рано, еще до восьми. Настроение было хмурое, под стать погоде, но где-то внутри еще теплился отголосок вчерашнего вечера — рояль, блюз, дурацкие шутки Седрика. В коридоре его перехватил дежурный сержант — бледный, взъерошенный, с бегающими глазами. — Господин Монтгомери... там... вы пройдите вниз. Камера четыре. — Что? — Элиз остановился. — Что с камерой? — Кесслер. Он... мертв. Элиз не стал дослушивать, просто пошел вниз, шаги гулкие по бетонным ступеням, сердце забилось тяжело. В камере было холодно, пахло сыростью и чем-то химическим. Кесслер лежал на койке — на спине, руки вдоль тела, лицо застывшее, синеватое. Никаких следов борьбы. Элиз замер в дверях. Молчал долго. Потом повернулся к дежурному, и тот аж отшатнулся от его взгляда. — Кто допустил? — Мы... я... господин Монтгомери, его обыскивали, клянусь. Дважды. Один раз при поступлении, второй — перед тем как в камеру. — И что, нашли? — Ничего. Ни-че-го. Карманы пустые, подкладка чистая, швы проверены. Я сам проверял, — сержант уже заикался. — Врач говорит — яд. Быстродействующий. Ампула была в воротнике. Зашита под тканью, с внутренней стороны. Мы не заметили. Элиз сжал челюсти. — Воротник. Вы не проверили воротник? — Господин Монтгомери... — Вон. Оба. Сейчас же. Сержант и охранник вымелись в коридор. Элиз остался один у тела, потер переносицу, пытаясь унять дрожь в пальцах — не от страха, от ярости. Полезный свидетель, единственная ниточка к «Смычку», к группировке — и вот он, лежит, холодный. Официально — самоубийство. Ампула в воротнике, все аккуратно. Но Элиз знал: такие, как Кесслер, не убивают себя. Они до последнего торгуются, цепляются за жизнь, просят пощады. Вчера этот человек молил, чтобы его оставили в живых. А сегодня — самоубийство? Нет. Быть такого не может. Он развернулся и пошел наверх, в кабинет начальника. Там уже собрались — сам начальник, пара старших офицеров, Седрик. Стоял у окна, кутался в пиджак, бледный, осунувшийся. Элиз вошел, даже не поздоровался. — Кесслер мертв. Яд. Официальная версия — самоубийство. В кабинете повисла тишина. Начальник, грузный мужчина с седыми усами, откинулся в кресле, потер лоб. — Я уже слышал. Врач подтвердил — ампула была при нем. Он сам. — Сам? — Элиз повысил голос, что с ним случалось редко. — Кесслер вчера умолял сохранить ему жизнь. Он не собирался умирать. Ему помогли. Его отравили! — Кто? — начальник прищурился. — Кто мог попасть в камеру? — Вот это я и хочу выяснить, — Элиз повернулся к дежурному, который мялся в дверях. — Журнал посещений. Кто заходил в блок за последние двенадцать часов? Дежурный принес журнал, толстую тетрадь в кожаном переплете. Элиз пролистал, провел пальцем по строчкам. Охранники, смена караула, врач. И одна запись, сделанная около полуночи: «Райнхарт С., сотрудник отдела». Элиз замер. Поднял глаза. — Седрик. Седрик вздрогнул, отлепился от подоконника. — Что — Седрик? — Ты заходил в блок вчера ночью. В журнале запись. — А, это, — Седрик поежился. — Да, заходил. Я вещь забыл. — Вещь, — повторил Элиз ледяным тоном. — Да, вещь! Наручные часы. Реликвию. Я без них спать не могу, они у меня как талисман! А вчера, когда мы Кесслера оформляли, я их на столе оставил, за стопкой бумаг. Уже дома хватился. Ну я и вернулся. — Ты вернулся. В полночь. В блок камер. — Ну да. Сержант меня пустил, я же свой. Я зашел, забрал часы и ушел. Спроси у сержанта. Элиз посмотрел на дежурного. Тот закивал. — Да, господин Монтгомери. Господин Райнхарт заходил. Буквально на три минуты. Часы забрал со стола в комнате дежурного и сразу ушел. К камерам даже не подходил. — Не подходил, — подтвердил Седрик. — Я клянусь. Даже в сторону коридора не смотрел. Просто забрал и ушел. Ты что, думаешь, я?.. — Я ничего не думаю, — оборвал Элиз, но голос у него все еще был холодный. — Я проверяю факты. Седрик обиженно поджал губы, скрестил руки на груди. — Проверяй. Я чист. И часы могу показать, если хочешь. Элиз ничего не ответил, снова уткнулся в журнал. Кто-то еще заходил. Должен был зайти. Но записей больше не было. Охранники менялись строго по расписанию, врач был один, его проверили — он даже не спускался в блок, только подписал бумаги наверху. Тогда как? Как к Кесслеру попал яд? Или его действительно не передавали, а он был при нем с самого начала? Элиз не верил. Чутье, опыт — все кричало, что смерть подстроена. Но доказательств не было. Начальник кашлянул. — Монтгомери, я понимаю твое... негодование. Но факты. Кесслер мертв, яд был при нем, в воротнике, следов борьбы нет. Официальная версия — самоубийство. Закрываем. Элиз сжал кулак, но сдержался. — Как угодно. Но я продолжу расследование. — Валяй, — начальник махнул рукой. — Только без фанатизма. И без взаимных обвинений в коллективе. Райнхарт твой партнер, между прочим. Элиз бросил взгляд на Седрика. Тот стоял, все еще надутый, голубые глаза блестели. — Я знаю, кто мой партнер, — сказал Элиз негромко, но твердо. — Разговор не окончен. Он вышел. В коридоре догнал его Седрик, схватил за рукав. — Элиз. Ты правда меня подозревал? Хоть на секунду? Элиз остановился, обернулся. Посмотрел в эти большие голубые глаза, на россыпь веснушек, на поджатые пухлые губы. Вздохнул. — Я обязан проверять все. Даже то, во что не верю. Седрик помолчал, отпустил рукав. — Ладно. Допустим, я понимаю. Но все равно обидно. — Потерпишь. — Угу. Потерплю. А теперь скажи — что дальше? Кесслер мертв, ниточка оборвана. Элиз посмотрел в окно, за которым моросил бесконечный дождь. — Искать того, кто это сделал. Внутри. Кто-то в управлении работает на них. Или кто-то имеет доступ. — Крот, — тихо сказал Седрик. — Крот, — подтвердил Элиз. Они переглянулись. Вчерашний уютный вечер показался вдруг чем-то далеким, почти ненастоящим. Война пришла внезапно, хотя все её давненько ждали. Взорвали телеграф. Среди ночи, в дождь, — рвануло так, что на соседних улицах повылетали стекла. Элиз и Седрик примчались затемно, пробирались через битый кирпич и обрывки проводов, Седрик светил фонариком, Элиз опрашивал уцелевших связистов. Никто ничего не видел. Через два дня подожгли склад на восточном пакгаузе. Горело знатно — старое дерево, промасленная пакля, ящики с обмундированием. Пожарные не успевали, портовые краны работали вхолостую, ветер гнал черный дым на жилые кварталы. Элиз лично лазил по руинам, искал улики. Седрик, задыхаясь от гари и кашляя, нашел оплавленный корпус зажигательной бомбы — не кустарной, заводской, восточного образца. А потом начались бомбежки. Первая волна пришла днем, без сирен. Элиз как раз был в управлении, пил кофе, просматривал сводки. Пол дрогнул, с потолка посыпалась штукатурка, где-то рядом ухнуло. Он бросился к окну — над портом поднимались столбы дыма. Гул моторов, далекие разрывы, крики на улице. Вдалеке пламя и черный дым. Седрик влетел в кабинет без стука, взъерошенный, пиджак нараспашку. — Бомбят! Вот же сволочи, бомбят! — Вижу, — Элиз уже натягивал плащ. — Едем. Порт. Они мотались по городу сутками. Спали урывками, ели на ходу. Элиз осунулся, стал еще бледнее обычного, под глазами залегли тени, но держался. Седрик, напротив, поначалу хорохорился, шутил, но к концу недели даже его обычная дурашливость поблекла. Диверсии не прекращались. То водокачку повредят, то рельсы трамвайные разберут, то склад с продовольствием подожгут. Восточная агентура работала методично, зло. Элиз чувствовал: «Смычок» где-то рядом, дирижирует. Но как его вычислить, если Кесслер мертв, а новых зацепок нет? Седрик иногда пропадал. На час, на два. Возвращался уставший, неразговорчивый. Элиз спрашивал: «Где был?» — тот отмахивался: «Гулял. Проветривался. Голова чугунная». Элиз не давил — Седрик всегда так делал, у него была привычка уходить в себя, бродить одному по городу. Не до того было, если честно. Но однажды Седрик не вернулся. Элиз прождал час, два. Вышел на улицу. Бомбежка кончилась час назад, но небо еще дымилось, пахло гарью и мокрым кирпичом. Он пошел дворами, туда, где Седрик обычно гулял, — к набережной, к старым складам. Темнело. Фонари не горели — электричество опять вырубили. Седрика он нашел в переулке у трамвайного депо. Тот сидел на земле, привалившись спиной к кирпичной стене, зажимал рукой плечо. Пальцы были в крови. Поблизости у зданий были выбиты стёкла. — Седрик! — Элиз подбежал, присел рядом. — Что с тобой? — Да ерунда, — голос у Седрика был слабый, но он попытался улыбнуться. — Осколок. Я как раз мимо проходил, а тут опять бабах. Не повезло. — Дай посмотрю. — Да нормально все, правда. Царапина. — Сними рубашку. Седрик хмыкнул, даже сейчас не удержался: — О, как страстно. А поухаживать? Свечи, ужин? Серенаду, может? — Заткнись и снимай, — оборвал Элиз, но без злости. Седрик стянул пиджак, потом рубашку — морщась, шипя сквозь зубы. Рана была на левом плече, чуть ниже ключицы. Осколок прошел по касательной, разорвал кожу, но кость, кажется, не задел. Кровило обильно, но не опасно. — Жить будешь, — Элиз достал платок, прижал к ране. — Но надо зашить. И обработать. — О, нет, только не йод. Он жжется! — Потерпишь. Элиз помог ему подняться. Седрик пошатнулся, ухватился здоровой рукой за локоть Элиза, и они пошли в управление. По дороге Седрик то молчал, то вдруг начинал болтать — похоже, от потери крови его слегка развезло. — Знаешь, что обидно? — говорил он, пока Элиз тащил его через темные улицы. — Шрам будет красивый. Героический. Я бы его дамам показывал. «Ах, это? Пустяки, осколок, я как раз шел в атаку». Или врал бы про дуэль. — Ты и так соврешь. — Ну да. Но смысл? Кому он нужен, этот шрам? Дамы сейчас любят высоких. Высоких и плечистых. А я? — он горько усмехнулся. — Я едва выше их самих. И худой. И веснушки. Какой из меня тут любовник. — Не ной, — Элиз поправил его руку на своем плече. — Ты красивый. Седрик аж споткнулся. — Что? — Я сказал: не ной. — Нет-нет, ты сказал другое. Ты сказал «красивый». Ты точно любишь женщин? Вдруг ты предпочитаешь мужчин, вроде меня? Знаешь ли, церковь такого не приветствует.- — Иди молча. — Не могу. Мне больно, я раненый. Они доковыляли до управления. Элиз усадил Седрика в кабинете, достал аптечку, спирт, бинты, иглу с нитью. Седрик смотрел на иглу с ужасом, но героически молчал, только пару раз шипел и один раз выругался — тихо, почти шепотом. Когда все было закончено, Элиз затянул бинт, откинулся на стуле, посмотрел на Седрика. Тот сидел бледный, с голым торсом, худой, с острыми ключицами, с веснушками не только на носу, но и на плечах. И правда — красивый какой-то болезненной, хрупкой, изящной утончённостью. — Зачем ты ходил туда один? — спросил Элиз негромко. — Опасно. Ты же знаешь. Седрик отвел глаза. — Я же сказал. Гулял. Думал. — О чем? — О разном. Элиз помолчал, потом встал, накинул Седрику на плечи его же пиджак. — Ты мой партнер, я привык с тобой работать. И я не хочу, чтобы тебя убило осколком в темном переулке. Понял? — Понял, — тихо сказал Седрик. И вдруг улыбнулся, уже почти как раньше. — Ладно, не буду больше гулять.  — Вот и договорились. За окном снова завыли сирены. Где-то далеко ухнуло. Элиз подошел к окну, посмотрел на зарево над портом. Седрик подошел, встал рядом, кутаясь в пиджак. — Опять бомбят, — сказал он. — Опять. — Может, в подвал? — Может, — Элиз взял со стола папку с делом. — Пошли. Они спустились в подвал, где уже сидели несколько сотрудников. Седрик нашел угол, сел на ящик, привалился к стене. Элиз сел рядом. И пока наверху дрожала земля, они обсуждали сводки, улики, явки — работали, потому что больше ничего не оставалось. Диверсанта взяли на третью ночь после бомбежки. Выследили по цепочке — через скупщика краденого, через портового информатора, через заброшенную контору у Восточного причала. Брали без шума. Парень даже не сопротивлялся. Молодой совсем. Лет двадцать, не больше. Светлые волосы, бледное лицо, глаза затравленные. Типичный связной, подумал Элиз. Седрик всё хмурился — он явно устал от этой беготни. Когда парня выводили, Седрик посмотрел на него, и на лице у него мелькнуло что-то — не удовлетворение от хорошо сделанной работы. Раздражение. Почти досада. — Как я устал… Надоели уже, — услышал Элиз. «Все устали, пусть потерпит», — подумал Элиз. В управлении парня посадили в допросную. Холодная комната, бетонные стены, голая лампа под потолком. Элиз стоял у стекла — с той стороны, где наблюдатели. Седрик вдруг вызвался вести допрос. — Я сам. Элиз пожал плечами — Седрик иногда любил поиграть в хорошего полицейского, у него получалось. Пусть. Седрик вошел в допросную, сел напротив парня, откинулся на спинку стула. Помолчал, разглядывая задержанного. Парень смотрел на него настороженно, но пока без паники. — Имя? — спросил Седрик, раскладывая на столе бумаги. — Я не скажу, — парень старался держаться дерзко, но голос дрожал. — Ну конечно не скажешь, — Седрик кивнул, все еще улыбаясь. — А я и не спрашиваю, чтобы ты сказал. Я спрашиваю, чтобы ты знал: я знаю твое имя. Ты — Феликс Орловски. Прибыл на «Глории», как и наш покойный друг Кесслер. Жил на конспиративной квартире в переулке у трамвайного депо. Вчера обедал в закусочной на Линден-стрит. Вкусные там сосиски, правда? Парень побледнел. Элиз чуть нахмурился — Седрик явно подготовился к допросу лучше, чем показывал. Обычно он импровизировал, но тут явно знал детали заранее. — Ты... откуда вы... — залепетал парень. — Оттуда, — Седрик откинулся на спинку стула, покрутил карандаш в пальцах. — Слушай, я тебе так скажу. Ты молодой, глупый. Тебя втянули. Мы это понимаем. Но нам нужно знать, кто твой связной. Кто отдает приказы. Назовешь имя — и я похлопочу, чтобы тебе скостили срок. Может, даже обменяем на кого-нибудь из наших. У тебя есть шанс. Он говорил мягко, почти дружелюбно. Парень молчал. Седрик вздохнул, побарабанил пальцами по столу. Потом наклонился вперед и сказал что-то — негромко, всего несколько слов. Через стекло Элиз не расслышал, только видел, как шевельнулись губы Седрика. И парень изменился в лице. Не просто испугался — ужаснулся. Глаза расширились, рот приоткрылся, он отшатнулся, вжался в стул, побелел как полотно. Смотрел на Седрика так, будто увидел не человека, а нечто иное. Будто узнал его. Седрик что-то добавил — быстро, резко. Парень дернулся, хотел что-то сказать, уже открыл рот, уже набрал воздух... — Вы... Седрик перебил. Громче, жестче. Ударил ладонью по столу. Парень вздрогнул, замер, слова застряли в горле. — Молчать! Здесь я задаю вопросы! Феликс смотрел на Седрика и молчал, только губы дрожали. — Или вас не учили правилам хорошего тона?! Допрос длился еще минут двадцать, но парень больше почти не говорил — кивал, мотал головой, бормотал «не знаю», «не видел». Страх из него так и не вышел, он сидел сжавшись, бросал на Седрика короткие затравленные взгляды и сразу отводил глаза. Седрик вышел из допросной, закрыл дверь, потер лицо. Вид у него был раздраженный, почти злой. — Ничего он не знает. Мелочевка. Связной, да и то — пятого звена. Даже имя куратора не слышал. — О чем ты с ним говорил? — спросил Элиз. — В начале. Когда он испугался. Седрик пожал плечами. — Да так. Старый восточный диалект, пара фраз. Хотел сбить с толку. Получилось, но толку ноль. Он пустышка. Ночью парня нашли в камере. Висел на простыне, прикрученной к решетке окна. Самоубийство — чистое, без следов борьбы, без постороннего вмешательства. Охрана клялась, что никто не заходил, никого не было. Камера заперта, ключи у дежурного, журнал посещений пуст. Элиз стоял у тела и чувствовал, как внутри закипает глухая, холодная ярость. Второй свидетель. Второй труп. Сначала Кесслер, теперь этот мальчишка. Кто-то методично разрезал ниточки. А утром добавилась еще одна новость. На пустыре за трамвайным депо нашли тело — мужчина, гражданская одежда, никаких документов. Пуля в затылке. Профессионально, чисто. При нем нашли только билет на пароход до нейтральной зоны и смятую записку — адрес управления, кабинет Монтгомери. Почерковеды подтвердили: писал восточник, стиль — донесение. Человек явно шел сдаваться. Хотел что-то рассказать. Но не дошел — кто-то перехватил раньше. Элиз сидел в кабинете, смотрел на записку в прозрачном пакете, и мысленно перебирал события. Телеграф. Склад. Бомбежки. Фраза, от которой парень побелел. Самоубийство в камере. Выстрел в затылок. Он вызвал Седрика. Тот пришел, заспанный, кутался в пиджак. — Ты вчера ночью где был? — спросил Элиз прямо. Седрик моргнул. — Дома. Спал. — Один? — Ой, да не смущай меня, я конечно красавчик, но не настолько, чтобы каждую ночь…, — начал было тот. — Один? — повторил Элиз, не меняя суровое выражение лица. — Один, — сказал Седрик, цокнув и закатив глаза, — А что? — Ковач повесился в камере. А на пустыре нашли застреленным восточника, который шел к нам сдаваться. Седрик умолк, потом присвистнул, но как-то натянуто. — Вот же... Мальчишка, значит, не выдержал. А того, на пустыре — свои же и убрали. Конкуренты.  — Где ты был ночью?, — повторил Элиз, глядя на него в упор.  — Я же сказал, — Седрик нахмурился. — Дома. Спал. Меня хозяйка видела, я у нее чай брал в десять вечера. Спроси. Элиз спросил. Хозяйка подтвердила: господин Райнхарт вернулся около девяти, спустился за чаем в десять, потом поднялся к себе и до утра не выходил. Алиби железное. Элиз отпустил Седрика, а сам остался сидеть в кабинете, крутил в пальцах незажженную сигарету и думал. Два трупа. Оба свидетели. Оба замолчали навсегда. Элиз закурил наконец, подошел к окну. Седрик сидел в своём кресле , мерз и жаловался на погоду, как обычно. Налёт начался в десять вечера.  Дрожали стены, с потолка сыпалась побелка. Элиз схватил папки, Седрик накинул плащ поверх пледа, в который кутался последние полчаса, и они побежали в подвал. Бомбоубежище было старое, со сводчатым потолком и запахом сырости. Вдоль стен — деревянные лавки, пара железных коек, тусклая лампочка под решёткой. Кроме них, в подвале сидели ещё несколько человек — секретарша из машбюро, пожилой архивариус, двое дежурных. Все молчали, слушали, как наверху грохочет. Лампочка мигала в такт разрывам. Седрик сел на ящик, поправил плед на плечах, зябко поёжился. — Обожаю. Сидим, как мыши в погребе, ждём, пока нас тут и похоронят заживо под завалами. Романтика. — Не каркай, — Элиз сел рядом, положил папки на колени. Некоторое время молчали. Где-то наверху ухнуло особенно сильно, посыпалась пыль. Женщина из машбюро тихо ахнула. Седрик покосился на потолок, потом на Элиза. — О чём думаешь? — спросил он. — О Кесслере, — Элиз открыл папку, достал протокол допроса. — Он говорил странную вещь. Про пансионат. «Меня и множество детей воспитывали в пансионате, где нас учили всему необходимому. Отбор проходили только лучшие из лучших». — Ну да, помню. Он ещё жаловался, что у них там тепло, а у нас холодно. — Не в этом дело, — Элиз откинулся к стене, прикрыл глаза, вспоминая. — Он говорил: «Прямо сейчас на вашей территории целая группировка, во главе её стоит тот самый «Смычок». Никого из них я не знаю, все личности засекречены». — Допустим, — Седрик заинтересованно подался вперёд, плед сполз с одного плеча. — И что? — А то, что группировка уже здесь. Кесслер был одним из них, но не знал других в лицо. Значит, их готовили вместе, но потом развели по разным ячейкам. Чтобы никто не сдал всю сеть. И тот, кто убил Кесслера в камере, — свой. Крот. Но не просто крот, завербованный на месте. А кто-то, кто прошёл ту же школу. Седрик поморщился, потёр переносицу. — Ладно, давай по порядку. Что это вообще за пансионат такой? — Не знаю точно, — Элиз постучал пальцем по папке. — Но у восточников это старая система. Закрытые интернаты для сирот, детей погибших офицеров, беспризорников. Отбирают способных, тренируют с детства. Языки, рукопашный бой, шифры, стрельба, психология, актёрское мастерство. Готовят профессиональных разведчиков, диверсантов, ликвидаторов. — Как гончих, — тихо сказал Седрик. — Выращивают щенков и натаскивают. — Именно. Кесслер сказал, что там учили «всему необходимому». Но он не сказал, сколько их. И сколько из них здесь. Снова ухнуло. На этот раз ближе — лампочка погасла на пару секунд, потом зажглась опять, но тусклее. Женщина в углу всхлипнула. Архивариус закашлялся. — И сколько, по-твоему, таких пансионатов? Один? Несколько? — Судя по тому, что Восток последние десятилетия только и делал, что воевал и готовился воевать, — Элиз помолчал, — думаю, много. Целая сеть. Это же классика их подхода — централизованная подготовка, жёсткая дисциплина, идеологическая накачка. Из этих пансионатов вышли лучшие пианисты, художники, учёные, которых Восток показывал миру как доказательство своего культурного превосходства. — Погоди, — Седрик нахмурился. — Ты хочешь сказать, что эти пансионаты готовили не только шпионов? Но и этих, как их... творческих? — Именно. Восток всегда славился яркими личностями. Музыканты, поэты, балет — всё это шло из тех же интернатов. Талантливых детей отбирали, давали лучшее образование, растили из них элиту. Но параллельно, — Элиз понизил голос, — из тех же интернатов выходили и те, кто потом работал в разведке. Просто их готовили в других классах, в других корпусах, по другим программам. А иногда — одних и тех же. Седрик присвистнул. — То есть мальчик, который играл Шопена на конкурсе, мог жить в одной комнате с мальчиком, которого учили душить голыми руками? — Вполне. Кесслер упомянул «множество детей». Значит, речь не об одном классе из десяти человек. Речь о системе. И теперь часть этой системы здесь, в городе. Диверсии, бомбежки, ликвидация свидетелей — это не хаос. Это операция, спланированная профессионалами. Седрик помолчал, переваривая. — Ладно. Значит, у нас в городе группа профессиональных диверсантов во главе со «Смычком». Кесслер был одним из них, но низшего звена. Парень, которого мы взяли, — вообще курьер. Их обоих убрали, чтобы не сдали сеть. Так? — Так. Но вопрос в том, кто убрал Кесслера? Кто подобрался к нему в камере? — Крот, — Седрик вздохнул. — Опять крот. — Да. И этот крот не просто завербованный клерк, который за деньги сливает сводки. Это кто-то, кто прошёл восточную школу. Кто знает их методы. Кто умеет вскрывать камеры или влиять на людей так, что они заканчивают жизнь самоубийством. И этот кто-то сидит в нашем управлении. Седрик вдруг выпрямился, глаза у него стали острыми. — Начальство, — сказал он тихо. — Ты это имеешь в виду? Элиз кивнул. — Кто-то с доступом к камерам. Кто-то, кто знал о Кесслере, о парне, о перебежчике. Кто-то, кто может влиять на ход расследования. — Господи, — Седрик потёр лицо. — И сколько у нас таких? Пятеро? Десятеро? И как мы вычислим, кто из них? Они замолчали. Наверху опять ухнуло — серия разрывов, частых, как барабанная дробь. Стены дрожали, пыль сыпалась гуще. Кто-то из дежурных перекрестился. Седрик вдруг усмехнулся, но невесело. — Знаешь, я никогда не понимал, зачем им это. Востоку. Ну да, порт, торговые пути, политическое влияние. Но война? Диверсии? Подготовка детей-убийц? Ради чего? Элиз посмотрел на него долгим взглядом. — Ты правда хочешь это обсудить? Сейчас? — А когда ещё? Если нас тут завалит, хотя бы поговорим напоследок о чём-то умном. Не всё же о погоде. Элиз хмыкнул, закурил новую сигарету. — Ладно. Смотри. Географическое положение нашего города — это ключ к морю. Мы контролируем пролив. Через нас идёт торговля с нейтральными странами, через нас проходят военные конвои. Кто держит порт — тот держит коммуникации всего региона. Восток задыхается без выхода к открытой воде, его порты замерзают, их флот заперт во внутренних морях. Это вековая проблема. — Ну, это я знаю, — Седрик кивнул. — Но война идёт не первый год. Почему именно сейчас? — Потому что мы подписываем торговое соглашение с нейтралами. Которое усилит наш флот. Восток этого боится. Если соглашение вступит в силу, баланс сил окончательно сместится. Поэтому они бросили сюда лучших. «Смычок» — это не просто убийца. Это символ. Показательная акция устрашения. — Устрашения, — повторил Седрик задумчиво. — А знаешь, что мне кажется? Им не просто порт нужен. Им нужен весь регион. Исторически. Когда эта территория вообще была единым целым? — Никогда, — Элиз выпустил дым в сторону, чтобы не летело на Седрика. — Восток всегда состоял из десятка провинций, которые воевали друг с другом. Их объединили силой, на крови, всего несколько десятилетий назад. А теперь они хотят расширяться. Им нужен миф о величии, о возвращении утраченных земель, о воссоединении. — Воссоединении того, чего никогда не было, — Седрик хмыкнул. — Знакомая песня. Но наш город никогда не был восточным. — Никогда, — согласился Элиз. — Но пропаганда работает. Им нужен порт. Им нужен пролив. Им нужно показать своим, что они — сила, с которой нельзя не считаться. А для этого нужно сломать нас. — И для этого они готовят детей в пансионатах, — Седрик передёрнул плечами. — Чтобы через двадцать лет те вышли и начали резать наших чиновников. — Да. Это долгая игра. Очень долгая. Седрик помолчал, потом вдруг сказал: — Если крот — кто-то из начальства, мы должны проверить всех, у кого есть доступ к архивам. Тихо. Без огласки. Потому что если он поймёт, что мы его ищем, он уберёт нас раньше, чем мы его вычислим. — Согласен. Список — утром. — А если нас тут завалит? — Тогда не понадобится, — Элиз впервые за вечер улыбнулся — слабо, уголком губ. Седрик фыркнул, кутаясь плотнее в плед. — Вот умеешь ты утешить. Ладно. Утро. Список. А пока — сидим и слушаем, как они нас бомбят. Чувствую, к утру я тут окончательно окоченею. — Хочешь, отдам плащ? — А сам? Замёрзнешь же. — Я не мёрзну. — Да, ты же у нас железный. Ладно, сиди так. Если что, я просто придвинусь поближе. Ты тёплый? — Нормальный. — Теплее, чем труп? — Да. — Вот и договорились. Они замолчали. Где-то наверху опять ухнуло, но уже дальше. Налёт, кажется, уходил к порту. В подвале было тихо, только дышали люди, да мигала лампа. Седрик и правда придвинулся поближе, плечом к плечу. Элиз не возражал. — Элиз, — сказал Седрик через некоторое время. — М? — А если крот — это кто-то, кого мы знаем? Кто-то, с кем мы работаем каждый день? Кто-то, кому мы доверяем? Элиз не ответил сразу. Потом сказал тихо: — Тогда мы его найдём. И тогда разговор будет совсем другим. Седрик вздохнул. — Ладно. Утро. Список. А пока — посплю, если получится. Разбудишь, если что. — Разбужу. Седрик закрыл глаза, прислонился затылком к холодной стене. Через минуту его дыхание стало ровным. Элиз сидел рядом, курил, смотрел на тусклую лампочку под решёткой и думал о многом: о всяком разом.