Граница дозволенного

Александр Штефанов— человек фактов, событий и дат, как историк привык анализировать, искать причины, предпосылки, цепочки причинно-следственных связей, случайности, ведущие к неизбежному. Поэтому когда его такой предсказуемый и привычный мир превратился в абсурдный триллер, он задал только один вопрос - почему именно он устроил всë это? Начиналось всё, как это обычно бывает, с мелочей. В среду пропал ежедневник, который Александр по привычке оставил в читальном зале библиотеки. «Мало ли, кто-то случайно забрал?» - подумал и забыл, всё-таки, блокнот не подписан и никаких прочих личных данных там не содержится. Странные сообщения приходили Штефанову не слишком часто, но всё-таки регулярно: всякие боты-тролли из крайне правых каналов, подписчики, нашедшие по случайности его личный аккаунт. На рабочую почту всякий мусор вообще сыпался ежечасно, но именно эти письма, которые начали приходить несколько недель назад (а может и месяцев?), не помечались как спам, потому что посылались с разнообразных личных и бизнес-аккаунтов. А месседж в них был крайне сомнительный: «Слишком часто умничаешь для такого пидорка». «Тема для видоса просто идиотская, включай креатив». «Че за тупорылая оправа? Ты в ней на петуха похож». Сначала это было даже смешно — вау, у Саши завёлся «внутренний голос» с честной критикой. Ну или крайне внимательный и бестактный фанат. Некая личность, хорошо сведущая в создаваемом Александром контенте и недоброжелательно к нему относящаяся, строчит разный бред. Никаких подозрений не возникло, пока всякие маленькие неприятности не начали складываться в цельную картину. Это и правда стало пугать. «Та дура с кафедры нихера не натуральная блондинка, и муж у неё есть, он дальнобойщик. Пусть эта вшивая плесень к тебе больше не прикасается». «Ты сегодня погасил свет в 23:13, значит, засыпаешь под аудиокнигу. Набоков? «Лолита»? АХХАААХАХАХХАХ. Тебе бы кто подрочил, а не книжки твои придурковатые. *#4456». «Классная квартирка у тебя. Ничё нового не заметил? Вот подсказка: посмотри как у тебя на последнем видосе стояли кружки на третьей полке. Понял? Хаха. Только не расплачься». Последнее сообщение Штефанов получил в субботу. Разумное опасение пришло в голову: кто-то за ним не просто следит, а прямо-таки сталкерит. Быстрая проверка на наличие чужих камер, подслушек, джпс-маячков и шпионских приложений не выявила ничего подозрительного. Ладно, это будет труднее, чем казалось — сталкер или просто очень скрытный, или со внушительным опытом. У него наверняка есть хорошие познания в технике. Всë прояснилось уже в понедельник. Александр возвращался домой, изрядно промокнув под проливным дождём. Плотная стена воды создавала густой туман. «Зато на Красной площади у нас ясно и не бывает плохой погоды», — зло думал Штефанов, с каждой минутой всë больше жалея, что не носит зонта. На улице абсолютно пусто - понятное дело, в такую-то погоду. Отряхиваясь от воды под крышей, он замечает что-то странное у дома на противоположной стороне улицы, и вновь жалеет, что зонт остался дома. Смутно знакомая фигура, сутулая, широкоплечая, одиноко курит под козырьком подъезда. Угадать было несложно — Стас Васильев. Аналитический ум делает выводы быстрее, чем здравый смысл вычисляет связь — загадочный сталкер — это Стас. Фигура тем временем небрежно роняет окурок в урну и скрывается внутри здания. Почему этот кучерявый мужлан, который на всех дебатах пытался раздавить его интеллектом (и не мог), вдруг начал появляться в каждом переулке? Почему его номер засветился в пробиве одного из аккаунтов с неприличным сообщениями? Зачем, с какой целью этот человек без конца строчит какую-то бессмыслицу? Это не похоже ни на критику, ни на оскорбления, ни на намернную дискредитацию. Васильев же не думал, что Штефанов настолько глуп, чтобы отвечать на провокации? «Твоя ассиметричная улыбка просто омерзительна. Это заводит» и тут же «Помой наконец бошку, смотреть невыносимо, отврат». Спать в следующую неделю было тяжëлым испытанием. В голове беспрестанно крутятся мысли, короткий сон оборачивается удушливым кошмаром в страхе услышать чужие шаги в квартире или почувствовать чье-то дыхание на щеке. Не чье-то, а одно определенное - Стаса. Каждое сообщение вызывало иррациональный приступ паники и новую попытку составить заявление в правоохранительные органы. Два года заочного и публичного противостояния, бесконечные придирки с обеих сторон, дебаты, попытки совместных записей, оборачивающиеся криками или дракой. Дискутировать не было страшно, даже не особенно интересно: Стас если и выдавал хороший аргумент, никогда не мог его по-нормальному подать. Саше иногда хотелось поспорить с его позиции — некоторые тейки заслуживали обсуждения, но Стас всегда преподносил их слишком... эмоционально: ноль рациональных доводов, много шума и переход на личности. С какого момента Штефанов заинтересовал Васильева серьёзнее, чем политический оппонент? Эта мысль пугала, потому что Саша даже не знал, когда за ним началась настоящая охота. Охота крепкая пенится у Стаса в руках, когда он отрывает ключик железной банки. Меж пальцев дымит сигарета, кепка надвинута на лоб, его внешний вид вовсе не подходит для прогулок между библиотекой, кофейней и антиквариатной лавкой. Он ярко контрастирует. Зато Саша чувствует себя в этом районе как дома. Вернее, чувствовал, потому что даже не видя Стаса он ощущает его присутствие, не понимая, где именно тот скрывается. А Васильев, ничуть не спрятавшись, поднимается по скамейки прямо напротив панорамного окна кофейни и исчезает в одном из дворов. Штефанов, сидящий рядом с этим окном, читает материал для нового ролика, отксеренный с источников семнадцатого века, погруженный с головой в работу. В блокноте (за которым теперь следит, как за зеницей ока) делает заметки быстрым росчерком карандаша, капучино стынет на блюдце. Телефон в беззвучном режиме. Александр не боится встретить Стаса — тот никогда не подходит близко, не говорит и не угрожает. Да, следит, но не слишком навязчиво, и Саша начинает привыкать. Привыкать бояться зайти в квартиру и не обнаружить документы, или обнаружить камеру, прослушку, записку — что угодно, что говорило бы: «Да, Саша, я снова тебя обхитрил»; привык оборачиваться на улице и носить в кармане перцовый баллон, переходить на противоположную сторону, чаще двигаться вместе с толпой, носить рюкзак всегда перед собой и не смотреть под ноги, вглядываясь в лица прохожих. Но не привык замечать за собой, что дольше вглядывается в плывущие глаза Стаса с экрана, обращает внимание на неопрятные кудри, на бесконечно похмельный вид. Саша посетил психиатра, не забыв принести все доказательства слежки. А то, мало ли, поставят вялотекущую шизофрению, или манию преследования, или параноидальное расстройство, и отправят на принудительное лечение. Психиатр, строгая женщина лет сорока, выслушав пациента выписала снотворное и какую-то хрень чуть мощнее глицина. Успокоительные Штефанов принимать не собирался, потому что они замедляют работу мозга, что вредно и для работы, и для сохранения бдительности, а вот спать по ночам как-то надо. Вернулся домой ближе к вечеру. У подъезда — никого, но привычное сообщение (которое приходило при каждом возвращении домой, каждый раз разное) Саша всë же получил: «Поздно ты сëдня. Че покупал? Триган? Или тебе лирику мозгоправ выписал? Хуйня это всë, травы тебе бы покурить. 89». Саша закатывает глаза. Ну конечно, из-за Стаса ещё и на наркоту подсаживаться. Сдирает с двери бумажный стикер с улыбающимся смайликом. По привычке не включает свет сразу, но запирает дверь на оба замка. Квартира превратилась в настоящую неприступную крепость: новые замки, ключей нет ни у соседей, ни у родителей, ни у друзей, деньги и документы в сейфе, техника надёжно запоролена. Саша не сразу замечает, что в квартире какой-то странный шум — прислушиваясь, с ужасом понимает, что кипит чайник. Сумеречная квартира ещё никогда не казалась такой пугающей. Да, Стас проникал сюда и раньше, но после смены замков Саша надеялся, что с этим покончено. Чайник забулькал закипевшей водой и с щелчком выключился. Не зажигая света и вооружившись перцовкой, Саша медленно прошёлся по всей квартире. Так, ладно, никого тут нет. На кухне — полуторалитровый чайник заполнен до краёв (Саша никогда так не делает, наливает максимум литр — на одну чашку чая) и распахнутое окно. Так вот как он сюда попал. Через окно. На блядский четвёртый этаж. Штефанов начинает серьёзно переживать о своей безопасности. Ладно, для закипания такого объëма воды нужно время, за которое Штефанов наверняка поднялся в лифте и ещё постоял некоторое время у подъезда, выискивая сталкера. Он ушёл, Штефанов успокаивается рациональными доводами. Стук в дверь ввергает Сашу в определённую степень паранойи, которую раньше привелось испытать лишь во время панической атаки. По спине течёт холодный пот, все сделанные минуту назад выводы превращаются в полный абсурд. Стук нарастает, железный пласт, отделяющий безопасную зону от красной, будто вот-вот даст слабину, сложившись под тяжёлым кулаком. Стук гремит кровью в ушах, отдаётся в висках. Саша стекает по стене, очки скользят по кухонному кафелю едва оставаясь целыми, стук пробивает дрожью, Саша чувствует себя как никогда беззащитным в этом огромном мире. Стук прекращается, а озноб не отпускает, кажется, будто он всё ещё стоит где-то за спиной с самыми недоброжелательными намерениями, склоняется, шепчет в ухо мерзости. Но никого нет ни за спиной, ни в квартире, ни в подъезде, когда он робко смотрит в глазок. Штефанов даже на мгновение задумывается, не привиделся ли ему этот грохот на почве стресса, но окно всё так же распахнуто. На улице стемнело, пахнет черёмухой и сыростью после дождя. На следующей неделе всë прекращается. *** Стас профессионально скрывает свою нездоровую маниакальную привязанность. Помнит, как прошлая "гиперфиксация" написала заявление в полицию. О, каких же трудов участковому стоило случайно потерять его... Некоторое время стримы были заполнены исключительно пьяными дружескими срачами с монархистами и несерьёзными фашистами, видео — призывами голосовать за «Единую Россию» в ближайшем сентябре, а оскорбительные посты прочими врагами народа, помимо Штефанова. Но дни забиты именно им; вот он сидит в своей хипстерской кофейне, перелистывает неестественно длинными пальцами страницы Ремарка, вот мокнет под ливнем у автобусной остановки, вот дебатирует, запрокидывая голову назад, дожидаясь последних секунд соперника. Над столом Стаса, прямо за монитором, укрываясь от взоров зрителей канала, висит громадная пробковая доска, исчерченная и истыканная фотографиями Саши. Его маршруты, снимки с квартиры, анфас, профиль со вздернутым носом, фото подростком с первого паспорта, вырванные страницы ежедневника с заметками о Стасе. Да, Васильев в курсе, что болен и болен тяжело, но зачем лечиться, если его болезнь — каштановласая, кареглазая, хрупкая и такая привлекательная? Избавиться от этой тяги равно преступлению против красоты, а она, красота, вообще-то призвана спасти мир. Стас наливает ещё стакан подаренного кем-то виски, и думает над новым сообщением и новым действием. В голове трезвонит одна лишь мысль — по отрезвлении ему будет жутко стыдно за содеянное. По отрезвлении не только стыдно, но и трещит от мыслей и боли голова. Похмелиться нечем, квартира в ужасном состоянии, как и жизнь последних месяцев. Стас заваривает кофе три в одном из пакетика и замечает, что предплечья исцарапаны, а костяшки сбиты. Чем он вчера занимался, твою мать? Васильев листает вчера отправленные электронные письма: «доброе утро», «мозгоправ», наркотики... Чёрт, это-то он помнит. А вечером он догнался. Горло сдавливает стыд и рвота. К полудню Стас помылся, побрил щёки, порезавшись, надел стиранный свитер, опрокинул банку «Балтики» для уверенности и отправился на прогулку к старым друзьям из сферы технологий. *** Сашу злило, что до параноидального бреда его доводит человек, чей внешний вид буквально олицетворяет слово «зловонный». Его жизнь отравляют, без конца сбивают с толку, а он просто терпит всë, принимает как данное, дрожит от страха и ночами лежит без сна, прокручивая в голове какой-то из похабных комментариев вперемешку с оскорблением. Наверное, надо что-то менять. Эти мысли одолевают Штефанова под вечер следующего дня. Он не наблюдал за собой слежки и не получал никаких сообщений — редкий спокойный день, хоть Саша и переживает, что это вновь затишье перед бурей. Но всё же, вернуться домой и не обнаружить следов взлома, не отвлекаться от работы на приступы паники и отвращения, не оборачиваться на улице, ища знакомую фигуру — что может быть приятнее? Уснуть не вышло: тревожность накрывала с головой. Когда не можешь уснуть дольше получаса, надо встать и заняться делами. Саша проходится по квартире, проверяя ещё раз, все ли окна закрыты. Под одним из подоконников нащупывает приклееный микрофон. Модель новая, радиус действия — до километра, со встроенным jps-маячком. Штефанов задумчиво вертит меж пальцев «жучок», садясь за рабочий стол, включает активный стрим Стаса. Посмотреть в глаза этому человеку, о чём он думает, что он говорит, чего он хочет. Минут через сорок бездумного залипания в монитор в голову приходит интересная идея. После недолгого разбирательства с проводами, приложениями и «жучком», Саша отследил, откуда записывается сигнал — по сути, адрес Стаса. Он между тем закончил эфир, пособачившись напоследок с отправителями донатов и комментаторами. Саша не рискнул вызывать такси, чтобы не быть отслеженным, просто вбил в карту адрес и отправился пешком, на попутных автобусах, благо, маршрут был не слишком длинным. Стоя перед квартирой, в чистом подъезде, не изгаженном провинциальными Бэнкси, Саша все же задумался над рисками производимого действия. Стас не пытался ему навредить раньше, могло ли что-то измениться? Дверь оказалась незаперта. Саша шагнул внутрь квартиры. Свет не горит, и единственный его источник — садящееся солнце, проникающее через жалюзи полосками рыжих искр. Саша бесшумно заслоняет за собой дверь и сразу чувствует, как его окутывает запах Стаса, его атмосфера, таящая такую иниригующую угрозу. «Откуда я вообще знаю, как он пахнет?» Саша понимает, что Стаса нет дома, и тихо осматривает квартиру. Стас возвращается с пробежки. Надо восстанавливать здоровье, сегодня без вечернего перекура. Рука, привыкшая крутить зажигалку-zippo, непроизвольно извлекает из кармана нож-бабочку. Кудри липнут ко лбу, мышцы перекатываются под кожей плеч, оголëнных майкой-алкоголичкой. Улыбчиво поздоровался с соседкой, поднимаясь по лестнице, при активной мимике саднит порез на щеке. Ключи звоном падают на зеркало в прихожей, кроссовки небрежно оставлены на коврике. Стас бесшумно проходит в свою комнату, не включая свет в коридоре. Пальцы сжимают флиппер в кармане спортивок. Солнце уже совсем село, но побелëнные стены отражают друг друга, создавая холодное сияние. — Ну привет. Штефанов примостился на краю дивана, сливаясь своей тёмной одеждой с окружением. Очки бликуют от мигающего монитора. — Блять! Как.. Как ты меня нашёл? — Ты сам меня позвал. — А зачем так пугать-то?! И что значит — «сам позвал»? Саша грациозно кладёт ногу на ногу, принимая свой привычно лекторский-выëбистый вид. — Микрофон. Вроде технарь, а такой ерунды не знаешь. Его можно использовать как «жучок». Ты хотел, чтобы я пришёл. — Как ты узнал квартиру? — Твои письма. — Уходи. — Кстати, классная интеллект-карта обо мне. Прикольно, но, честно говоря, мне больше нравится фото с аватарки, а не с камеры видеонаблюдения в Читай-городе два года назад. Тут и не съязвить, и для извинений ещё не созрел, но стыд и злость царапает холодом и давит лезвием на шею. — Я сказал, проваливай отсюда. Саша, кажется, словил прилив серьёзной уверенности в себе, хотя на фоне нависающего в проходе, уставшего после тренировки, но всё же куда более превосходящего по всем физическим характеристикам Стаса, стоило бы испугаться. Но Саша уже в игре. Васильев проходит глубже в комнату, оставаясь в метре-полуторах от Саши, но принимая всë более угрожающую позу. — Нет, Станислав, ты не понял меня. Я хочу тебя конкретно проинтервьюировать сегодня. С чего бы начать? Чёрт, я даже волнуюсь, — Штефанов театрально прикладывает ладонь ко лбу, закатывая глаза. — Может, с моей ассиметричной улыбки? Хотя нет, нет, давай с микрофона. Я даже не помню, что наговорил. Что ты потом делал с этой записью? Неужто у меня такой привлекательный голос? — Думаешь, самый умный? Может и так. Но я тебе уже сказал: про-ва-ли-вай. Я не в настроении на трëп. — А я был «не в настроении» благодаря тебе два месяца. Стас молча сжимает кулаки в карманах. — Станислав, ты ведь понимаешь, что... — Не называй меня так. — Хорошо, товарищ сержант Васильев Эс. А. Будьте так любезны, ответить за свои поступки. Или хотя бы на заданные вопросы. И, пожалуйста, уберите нож, я видел в окно. В голове — закипающая литрами провокаций агрессия. Стас вынимает левую руку из кармана и швыряет сложенную «бабочку» на диван. Так, чтобы Александр не дотянулся. — Ну и чего молчишь? — Штефанов нервно сжимает перцовый баллон в кармане худи, понимая, что тянуться до ножа будет слишком долго. — Нечего сказать? Хорошо, переформулирую вопрос, если ты не следил за мыслью. С какой целью, — выговаривает чётко и твердо, увереннее, чем есть, — ты меня преследуешь? Саша конкретно раздражëн и лишь чуточку напуган. Понятно, что Стас не станет распинаться насчёт безграничной ненависти или, как персонажи Марвел, рассказывать о тяжёлом детстве. Он хочет одного: услышать из этих уст — да, слежу, да, я ëбнутый на голову. Всë, больше так не буду, не вызывай полицию. Или что-нибудь другое в этом духе. Ответ сбивает с толку не меньше, чем выскочившая из кармана рука, держащая статуэтку с полки. Чëрт-чëрт-чëрт, что Саша упустил? За секунду до удара он слышит: — Люблю тебя, гандона, вот и всë. Перцовый баллон в руках Штефанова оказывается быстрее, Саша зажмуривается, Стас скалится, и чья-то бронзовая голова вонзается в корпус, едва не раскроив тыльную сторону ладони. Штефанов рефлекторно, почти инстинктивно, не распыляет содержимое, а лишь закрывается от броска. Оба не двигаются: слышится резкое шипение. Если убрать статуэтку сейчас, вероятность в скором времени получить химический ожог всех слизистых высока для обоих. Да, возможно Стас не был хорошим стратегом и не умел, не принимая на свой счёт, спорить, всегда был легковоспламеняемым и эмоциональным, а Саша мог вовремя отодвинуть чувства и рассуждать рационально, холодно и логично, как учёный и историк, но, будучи утянутым в коридор и оставляя комнату Стаса в состоянии газовой камеры, целуя чужие пылающие губы собственными не менее разгорячëнными, чувствуя опасность, бетонную стену затылком и щетину на щеке, сталкиваясь носами и зубами, — было так неправильно, так страшно и так хорошо. Так необходимо.