Позаботься обо мне

— Чон Чонгук! Если ты продолжишь так себя вести, я перестану заботиться о тебе. — Так перестань! Отключив звонок, подросток остервенело пропихивает телефон в карман худи и идет дальше по темным и совсем незнакомым улицам. Как назло, на улице начался дождь, а старший именно сейчас возомнил себя воспитателем и начал читать нотации. Пятнадцатилетний шкодник, который только-только вырвался из-под контроля родителей просто не мог пережить такую наглость со стороны своего хена. Да как он вообще смеет его вот так показательно отчитывать? Натягивая капюшон как можно ниже, передвигаясь зашуганным олененком, Чонгук старается вспомнить, в каких окрестностях находится, но все без толку. Чем глубже он заходит, тем яснее становится — он заблудился. На глазах уже постепенно наворачиваются слезы от страха, которые мальчишка показательно растирает по коже так, словно это может продемонстрировать всю уверенность, которая, на самом деле, постепенно испаряется. Ему страшно, до ужаса страшно, сыро, холодно и одиноко. Он медленно бредет по одинаковым на вид районам, старается найти хоть один знакомый магазинчик, где они с хенами бывали по вечерам, но судьба будто играет с ним злую шутку. В голове всплывают слова матери о различных грабителях и маньяках, которые в основном орудуют по ночам. Нервы шалят, рисуя различные силуэты людей в мешковатых, черных, как ночное небо, одеждах, которые на деле оказываются мусорными баками или вовсе пустотой. Рука тянется к телефону. К черту гордость, он окончательно заблудился. Лучше опозориться, чем оказаться мертвым. Но снова удар судьбы — мобильник давно разряжен, ведь у младшего всегда была дурная привычка не только забывать его всюду, но и не заряжать толком. Слезы уже постепенно начинают течь с уголков губ, как вдруг кто-то зовет его по имени. Сначала тихо, потом более настойчиво и под конец разъяренно настолько, будто этот человек готов на месте съесть парня целиком. Зашуганный ребенок слегка прикусывает нижнюю губу, прежде чем обернуться и увидеть... — Чимин-хен! Слезы тут же брызжут из глаз, и Чонгук бросается в объятья старшего, одетого в лёгкую одежду, накинутую на ходу. Вмиг грудь сжимается от переизбытка чувства, в которых доминирует гадкое ощущение вины за свое поведение. — Хен, прости, умоляю, прости, я больше никогда не буду так делать. Прошу, позаботься обо мне, хен! — Что бы вы понимали, я нашёл его буквально на соседней улице, если бы он развернулся лицом влево, он бы прекрасно мог разглядеть старое здание Бигхит. — Вы не понимаете... Я просто был безумно напуган. — Да... настолько напуган, что не отвечал на звонки. Как дал бы по заднице! — специально тянет гласные Чимин, всем видом демонстрируя крайнюю степень возмущения и под конец замахиваясь, как недовольная корейская тетушка, готовая прибить тапком. Но это ничуть не пугает младшего, а только веселит пуще прежнего. Все-таки хен его любит и, сколько бы он ни ворчал, этого не скрыть. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд был пропитан заботой, и если раньше это воспринималось исключительно в контексте старшего брата, то теперь Чонгук с трепетом в сердце убежден в другом. Чимин его возлюбленный, человек, с которым хочется быть всю жизнь вместе. Чон зависим, однако это ничуть не пугает, а чувства лишь сильнее вспыхивают в сердце счастливого парня.