Вдохнуть твое тепло

Утро началось с инспекции, которая только укрепила Умути в его подозрениях.   После вчерашней суматохи мастерская была приведена в относительный порядок, но Умути слишком хорошо знал Хару. Оставлять этого неуемного лесного духа одного в лавке на несколько часов было равносильно добровольному поджогу собственного дома. Стоило Умути представить, как кицунэ от скуки начнет открывать фарфоровые банки с редкими смолами или заберется в ящики с сушеным ирисом, как на душе становилось холодно.  А дел в городе накопилось слишком много. Нужно было пополнить запасы продуктов, забрать из издательского дома заказанные ранее книги с редкими рецептами, а главное - зайти на оптовый склад торговца, чтобы забрать обещанные образцы свежей камфоры и дикого бадьяна, только что привезенные из южных портов.  — Ты идешь со мной, — твердо произнес Умути, глядя на Хару, который лениво катался по татами, пытаясь поймать зубами завязку своего пояса.   Хару мгновенно замер. Его золотистые глаза удивленно округлились, а уши под черными волосами чутко приподнялись.  — В город? Туда, где шумно и пахнет бог знает чем? — спросил он с сомнением.  — Туда, — отрезал Умути, доставая из шкафа простую юкату глубокого темно-синего цвета и широкий тканевый пояс. — И тебе придется одеться как подобает. Никаких голых плеч и распахнутых воротов. В Киото не любят тех, кто выглядит слишком открыто.  Хару недовольно сморщил нос, глядя на темно-синий сверток в руках мастера, но с татами все-таки поднялся. Облачение Хару в человеческую одежду больше напоминало укрощение строптивого зверя. Кицунэ то и дело пытался ослабить узел на груди, заявляя, что шелк сдавливает ему горло, и норовил распахнуть ворот при каждом удобном случае. Умути молча подошел ближе, безжалостно шлепнул его по пальцам, когда Хару в очередной раз полез к воротнику, и затянул плотный оби чуть туже, чем требовалось. — Эй! Ты пытаешься выдавить из меня ребра? — Это держит осанку, — безучастно отозвался мастер, завязывая плоский узел на спине кицунэ. — И не позволит тебе лениво сутулиться перед лавочниками. Теперь надень это.  Он протянул ему амигасу - глубокую соломенную шляпу в форме широкого конуса. Хару примерил ее, повернув голову из стороны в сторону, отчего солома сухо зашуршала. Поля опустились так низко, что полностью скрыли его лицо, оставив на виду лишь бледный подбородок. — И зачем мне этот соломенный навес? Я в нем вижу только твои сандалии. — Чтобы твои золотые глаза не светились на пол-улицы. Если храмовые монахи у ворот увидят твой взгляд, мне придется долго объяснять, почему у меня в помощниках ходит нечисть. Под ноги смотри. Идем.  Киото после трехдневного ливня напоминал раскаленную паровую баню. Солнце, пробившееся сквозь тяжелые грозовые тучи, нещадно грело мокрые черепичные крыши, и над каменными мостовыми поднимался плотный, липкий туман.   Для Хару, чье обоняние было в разы острее человеческого, выход на улицы торгового квартала стал настоящей пыткой. Город пах оглушительно, резко и обо всем сразу.  — У вас тут пахнет гарью, кислым соусом и… это что, мокрые собаки? — Хару фыркнул под своей шляпой, когда они обходили груженую телегу. — Как вы вообще здесь дышите? Мозг забивается этой грязью. — Это запах жизни, — ровно отозвался Умути, лавируя между прохожими. — Привыкай. Здесь никто не будет распылять для тебя освежитель воздуха.  Первым делом они направились в издательский дом. В тесной лавке пахло старой бумагой, сухим бамбуковым клеем и черной тушью. Старый хозяин лавки, близоруко щурясь, вынес Умути тяжелую пачку с оттисками старинных рецептов, перевязанную пеньковой бечевкой — Твой новый помощник? — старик с любопытством уставился на Хару, который застыл у порога, низко опустив голову под соломенными полями. — Что-то он бледный. И молчит. — Он из провинции Синано, — быстро соврал Умути, укладывая сверток в сумку. — Не говорит на столичном диалекте. Стесняется. — Я не стесняюсь, я просто считаю, что люди слишком много треплют языком, — негромко пробормотал Хару из-под шляпы. Умути мгновенно и чувствительно ткнул его локтем под ребра. Кицунэ тихо ойкнул и замолчал, уставившись в пол. — Он очень трудолюбив, просто немного неотёсан, — с безупречной вежливостью улыбнулся мастер благовоний, раскланиваясь с издателем. Когда они вышли обратно на шумную улицу, Хару сердито прошипел: — Твой локоть твердый. И я отлично говорю по-вашему! — В Синано говорят мягче, — сухо бросил Умути. — А теперь помалкивай. Нам нужно зайти в лавку специй, а потом купить кучу всего, что ты тайком от меня ешь.  Хару фыркнул от осознания, что его поймали с поличным: больше у него не получится сидеть и жевать сырую рыбу, пока Умути спит.   Возле продуктовых рядов толпа стала совсем плотной. Зазывалы кричали наперебой, предлагая свежий тофу и маринованные сливы; под ногами шуршали обрезки овощей, а прохожие то и дело задевали друг друга локтями и корзинами. Хару шел так близко к Умути, что поля его широкой шляпы постоянно глухо стукались о лопатки мастера.  — Умути, — тихо позвал кицунэ. В его голосе больше не было дерзости. Шум и обилие чужих лиц явно начали его утомлять и пугать. — Те розовые штуки на палочках. Они съедобные? — Это сладкое данго. И мы пришли сюда не за сладостями. — Но они пахнут сахаром. И рисом. Мы можем их украсть? — Мы покупаем вещи, Хару, — терпеливо, как ребенку, объяснил Умути. — И нет, мы не будем их покупать. Дома есть рис. — Дома скучно.