Gardenias on the Tile

You were there, looking for me, but I I was gone, turned my back for a moment, and You had fallen apart

Впервые это произошло, когда Томас чувствовал себя потерянным из-за утраченных воспоминаний, а место, в котором он оказался, не отвечало на его нескончаемые вопросы. Как раз-таки наоборот – оно вводило все больше и больше в замешательство. Томас чувствовал неумолимое раздражение, которое распространялось и на мальчиков вокруг. Он был уверен, что они относятся к нему несправедливо жестоко. Никто не хотел давать ему конкретные ответы, а Томас ненавидел неизвестность. Неужели он так много требует, когда хочет всего лишь понять, что происходит? В конце концов, они все были в одной лодке, запертые внутри гигантских стен лабиринта, о котором все то и дело случайно проговаривались. Томас ненавидел все происходящее, оно казалось ему неправильным, а его бесконечный поток мыслей, как обычно, убивал его. Пусть Томас и не знает, каким человеком был раньше, он уверен, что всегда нуждался в ответах. Он, черт возьми, сделает все возможное, чтобы разобраться в происходящем. Но сейчас ему нужно было уединиться, чтобы совладать с собой. В ту ночь Ньют принял решение стать отшельником вместе с Томасом, присоединившись к нему у бревна, подальше от такой «привлекательной» идеи стать частью всеобщего раздолья. Тогда Томас даже не догадывался, что Ньюту это нужно не меньше, чем ему самому. Томас не знал, как долго Ньют ждал именно его в своей жизни, даже не осознавая этого. Словно их встреча была предрешена еще самими звездами. В тот момент Томас наконец-то обрел такой желаемый покой – передышку от вечно бушующего потока мыслей в своей голове. Ньют вызывал доверие. Ньют одним своим присутствием позволял Томасу ощутить себя видимым. Он единственный был способен внимательно, без капли осуждения выслушать все бредовые вопросы и идеи, которые приходили к Томасу в голову, а их было чертовски немало. Томас был ему благодарен. Он мог признаться, что из всех мальчиков Ньют, пожалуй, нравился ему больше всех. Томас не хотел представлять кого-то другого рядом с собой сейчас, в теплом свете костра, который так правильно освещал силуэт мальчика с золотыми волосами, формируя над ним – Томас мог поклясться – нечто похожее на нимб. Возможно, Томас окончательно сошел с ума, но ему было плевать. Он не променял бы ни на что это мгновение, когда они сидели в странной, но уютной компании друг друга, а шум вокруг них стал таким незначительным – все, что теперь имело ценность, это тихий разговор между ними, мимолетные прикосновения, изучающие взгляды и широкая улыбка мальчика перед ним. Даже не имея возможности вспомнить, Томас все еще был уверен, что никогда не видел улыбки красивее. Что-то внутри него услужливо подсказывало, что он должен сделать все возможное, чтобы Ньют выбрался из этого проклятого лабиринта. Даже сейчас, получив некоторые ответы на свои вопросы, Томас все равно чувствовал себя сбитым с толку, но теперь это давало ему силы двигаться дальше. Это было его мотивацией. Главное, чтобы Ньют был рядом.

***

Второй раз произошел, когда Томас чувствовал, как опускаются его плечи. Они выбрались из лабиринта, но какой ценой? Столько мальчиков погибло, а теперь Томас даже не знал, что ему делать. Он взял на себя ответственность, но понятия не имел куда им идти дальше. Они потерялись. Томас привел их туда, где нет никакой надежды. Это все его вина. Они последовали за ним, а он подвел их. Он подвел Ньюта. Одна мысль о том, чтобы потерять еще кого-то из его друзей, была невыносима, но мысль о том, что это будет Ньют, была страшнее собственной смерти. Он не справился бы без него, не здесь, не сейчас, не после всего, через что они прошли вместе. Ньют стал для него якорем, который связывал с неустойчивой реальностью. Он был тихой и неизменной поддержкой для Томаса, всегда уравновешивающий беспокойные мысли в его голове. Ньют был единственной причиной в их обреченном мире, ради которой стоило бороться. Окончательно увязнув в своих мыслях, Томас даже не заметил, как к нему медленно кто-то подошел. Ньют. Конечно, кто же еще. Томас был рад иметь его рядом с собой, но сейчас он даже не мог позволить себе посмотреть ему в глаза. Страшно было увидеть там разочарование, обвинение. Он понятия не имел, что будет делать, если Ньют перестанет в него верить, откажется от него сейчас и навсегда. Когда Томас все-таки решился медленно поднять глаза на мальчика, то во взгляде Ньюта отражалось безмолвное обещание всегда быть рядом, и Томасу стало от этого невыносимо больно. Он не знал, куда дальше их приведет кривая дорога, которой следует Томас. Часть него кричала, что он не заслуживал непоколебимой верности, которую Ньют дарил ему без каких-либо сомнений. Но другая, эгоистичная сторона него, отказывалась представлять свое будущее, где нет Ньюта, мальчика, который был в его короткой жизни с самого начала, в каждом его воспоминании. Томас был благодарен за то, что Ньют снова и снова оказывался рядом, когда ему было так необходимо почувствовать опору под ногами. В эту ночь костер больше не грел так, как это делали заботливые прикосновения Ньюта, его успокаивающие и всегда нужные слова, которые придавали Томасу уверенности в себе и в завтрашнем дне. В тот момент Томас дал себе обещание, что сделает все возможное и, если понадобится, невозможное, чтобы Ньют оказался в безопасности в конце этого пути. Томас подумал: если в этой богом заброшенной земле и есть человек, который заслуживал счастья, то это точно был Ньют. Человек, чей теплый взгляд шоколадных глаз и заливистый смех, который можно было бы слушать целую вечность, дарили Томасу ощущение, что он способен на все. Он был обязан привести Ньюта в обещанный рай, где тот сможет беззаботно и заразительно смеяться, без необходимости каждую секунду бороться за собственную жизнь. Томас надеялся, что этот день обязательно настанет, и он будет рядом, чтобы смотреть в сверкающие от счастья глаза светловолосого мальчика, который теперь значил для него больше, чем Томас был готов сам себе признаться.

***

Томас больше всего на свете хотел бы, чтобы третья ночь никогда не настала. Это он должен был лежать холодным телом, погребенным в руинах последнего города. Он меньше всех заслуживал оказаться в таком желанном безопасном убежище, которое должно было стать для них всех раем на земле, но оказалось очередной тюрьмой, потому что Томас собственными руками погубил последнего и, наверное, единственного ангела, которого встречал за всю свою проклятую жизнь. Он до сих пор чувствует тяжелый, такой значительный вес его тела в своих руках, и как в один момент оно навсегда расслабилось. Он отчетливо помнит, как сквозь его пальцы утекала чужая жизнь. В тот момент для Томаса не было разницы в том, кто из них двоих умер – это ощущалось одинаково невыносимо. На руках Томаса была кровь Ньюта, и никто не смог бы переубедить его в обратном. Для Томаса было необъяснимо, как эти все люди вокруг него могут продолжать жить дальше и улыбаться так, как будто они не потеряли самого важного человека во всем мире. Какое сам Томас имел право сидеть здесь, в тепле и безопасности? Внезапно все стало бессмысленным и незначительным. Костер вдалеке казался насмешливо чужим и холодным. Для Томаса свет погас в тот момент, когда он в последний миг взглянул в знакомые карие глаза, прежде чем его собственное сердце навсегда упало в темную бездну. Черный. Сейчас Томас видел только черный, бесконечно черный цвет. Такими были его глаза, когда он в последний раз назвал его Томми. Никто и никогда больше не назовет его Томми. Томас не позволит, потому что это ласковое имя звучит только его голосом. При мысли об этом Томасу становится ужасно, ужасно холодно. Ньют обещал быть с ним до самого конца, и он сдержал свое обещание. Никто из них не знал, каким будет этот конец. Томас хотел бы столько всего изменить, потому что все, что оставил после себя Ньют, это удушающую пустоту там, где должно быть сердце, и осторожные слова, выведенные аккуратным почерком на двух постаревших со временем листах – письмо, которое Томас разворачивал дрожащими руками. У него получилось заставить себя прочитать его далеко не с первого раза, потому что глаза уже застилало пеленой непролитых слез. Ему хотелось кричать. Но он читал – читал и ему казалось, что может снова почувствовать совсем близко знакомое тепло и услышать родной голос. Голос, который всегда был разным, но одинаково любимым. Высокий и шутливый, когда Ньют по-доброму поддразнивал Томаса в их хорошие дни, которые встречались так несправедливо редко, но были самыми любимыми у Томаса. Внимательный и понимающий, когда Ньют в очередной раз останавливал Томаса от осуществления безрассудной идеи, словно Томас – дикий зверь, которого в любой момент можно спугнуть по неосторожности. Уверенный и непоколебимый, когда Ньют вступал в обсуждение их планов, всегда высказывая свое мнение корректно и вдумчиво. Томас восхищался этим его качеством, всегда прислушиваясь к его советам, потому что для Томаса именно Ньют оставался их негласным лидером. Тихий и уязвимый, когда они делили общее одеяло под бескрайним звездным небом, и все ужасы этого мира казались такими далекими, пока шепот их голосов растворялся в тишине, когда они открывали друг другу свои настоящие страхи. Больше всего Томас ненавидел моменты, когда голос Ньюта становился нервным и срывающимся, а все его тело мелко дрожало в сдерживаемом гневе и страхе за Томаса. Он не заслуживал быть причиной его морщинок, которые каждый раз складывались между бровями на этом прекрасном, красивом лице. Томас никогда не забудет черты его лица, которые все еще оставались мальчишеским, но одновременно с этим такими мягкими. Он никогда не отдавал себе отчета в том, как часто его взгляд задерживался на мальчике, а в мыслях крутилась лишь одна мысль: он самый красивый человек, которого я когда-либо встречал. Сейчас Томас ненавидит себя за то, что все это блядское время игнорировал свои болезненно очевидные чувства. Он был настолько занят, чтобы остановиться всего на мгновение и подумать об этом на пару секунд дольше обычного. Достаточно было сложить два плюс два, чтобы понять причину, по которой Ньют стал для него важнее целого мира. Он должен был сказать ему, что любит. Он должен был сказать ему это, смотря в самые прекрасные шоколадные глаза до того, как в них отразилось лишь одно – мольба о долгожданном покое. Он должен был целовать эти розовые губы прежде, чем с них сорвалось горькое пожалуйста, Томми, пожалуйста. Он должен был держать его нежные руки, когда они еще не начали бесконтрольно дрожать, а вены не были заполнены густой черной кровью. Черный. Томас не думает, что когда-либо сможет снова дышать. Другие могут отрицать, но в тот день, в последнем городе, умерли двое возлюбленных, которым вселенной было предоставлено слишком мало времени. Томас должен был так много сделать для него. Слишком много невысказанных слов, слишком много невыраженных чувств. Ему остается лишь надеяться, что где-то там, за гранью, существует место, в котором они все однажды встретятся. В котором он сможет обнять Ньюта, уткнуться лицом ему в шею, вдохнуть знакомый аромат, и наконец-то сказать Я люблю тебя.

***

С каждой новой ночью у костра Томасу сильнее казалось, что земля уходит у него из-под ног. Пока наконец он не остался наедине с невыносимым бременем и навсегда застывшим именем Ньюта на своих губах. Теперь это имя кажется ему настолько далеким, что произносить его вслух стало слишком больно. Слишком поздно.