if you ever remember me.

Что вы выберете: любить или быть любимым? Чёртов вопрос морали, который не имеет никакого смысла. Сколько бы Оскар не пытался дать на него ответ самому себе, он всегда приходил к варианту «любить», ведь без возможности отдавать чувства ты не сможешь ценить то, что ты получаешь от варианта «быть любимым». Но в конечном итоге вся иллюзия безопасности за рамками выбранного ответа переставала существовать, и он давно перестал считать, сколько раз он прощал Джорджа. Какие-то вещи были действительно мелочами — обидная фраза после проваленной квалификации, холодный взгляд сквозь всю толпу в паддоке, игнорирование сообщений. Какие-то ранили в самое сердце. Он просто устал. Ему нужно время. Тяжелый год. Плохая машина. Плохой Я. — Ты придешь сегодня? — Нет. Он не пришел, как и сказал. Джордж приходил только тогда, когда нужно было ему. Оскару нужно было всегда. Оскар никогда не говорил Джорджу «нет». Даже когда тот впервые поцеловал его в тёмном коридоре паддока Сильверстоуна, после того как Оскар отдал ему позицию, словно по команде. Джордж тогда смеялся, прижимая его к стене: «Ты мой хороший мальчик, да?». И Оскар кивнул, потому что это было правдой. Он всегда был хорошим. Для Джорджа. По мнению Оскара, хуже стало после Монцы. Они выехали далеко за город просто потому, что Джорджу вдруг захотелось вести машину самому. Навигатор давно потерял маршрут, телефон Оскара разрядился, а за окном тянулись бесконечные итальянские поля. — Мы заблудились, — сказал Оскар. — Мы исследуем местность. — Мы заблудились. — Ты ужасно скучный. Джордж рассмеялся и прибавил громкость музыки. Потом они остановились возле какой-то придорожной заправки. Купили отвратительный кофе и сэндвичи, которые разваливались в руках. Оскар до сих пор не понимал, почему именно тот вечер остался у него в памяти. Не победы. Не подиумы. Не поцелуи. А Джордж, сидящий на капоте машины в лучах заката и рассказывающий какую-то бессмысленную историю про картинг. В какой-то момент он посмотрел на Оскара и вдруг улыбнулся. И Оскар подумал, что мог бы смотреть на него всю жизнь. Тогда Оскар ещё не замечал тревожных сигналов. Или замечал, но старательно объяснял их себе. Джордж мог исчезнуть на несколько дней после таких вечеров. После Италии Оскар проснулся счастливым. По-настоящему счастливым впервые за долгое время. Он написал Джорджу утром. «Доехал?» Сообщение осталось без ответа. Через несколько часов он написал снова. «Надеюсь, ты не уснул за рулём.» Ничего. Вечером Джордж выложил сторис из какого-то ресторана. Судя по геолокации, был уже в Лондоне. Оскар смотрел на экран несколько секунд. Потом поставил лайк. Ответа всё равно не было. Через четыре дня телефон наконец завибрировал. Джордж. Оскар улыбнулся ещё до того, как открыл чат. «Ты в Монако?» Да. «Заедь.» Ни привет. Ни как дела. Ни упоминания о последних днях. Только один глагол. Заедь. И Оскар поехал. Конечно поехал. Он обнаружил Джорджа в квартире злым и уставшим после очередного провального уик-энда. Тот даже не поздоровался толком. Просто открыл дверь и сразу ушёл на кухню. — Что случилось? — Всё бесит. — Хочешь поговорить? — Нет. Оскар остался. Они заказали еду. Посмотрели какой-то фильм. Джордж почти всё время сидел в телефоне. А потом вдруг положил голову ему на плечо. Всего на несколько минут. И этого оказалось достаточно. Потому что когда Джордж нуждался в ком-то, он всегда приходил к нему. Только к нему. Оскар повторял эту мысль всю дорогу домой, как доказательство того, что между ними есть что-то особенное. Он ещё не понимал, что быть нужным и быть любимым — не одно и то же. Не понимал, что Джордж вспоминает о нём только тогда, когда ему плохо. Когда скучно. Когда одиноко. Когда нужно выговориться. Когда нужен кто-то, кто гарантированно откроет дверь и опустится на колени по первому слову., а потом снова исчезает. Тогда Оскар всё ещё называл это доверием. Позже он научится называть вещи своими именами. И Пиастри считал, что так и должно быть. Что другого не надо, если он может любить. Джордж мог не писать неделю, а потом в три часа ночи присылать голосовое: «Приезжай». И Оскар приезжал. Всегда. Из Мельбурна в Монако, из Сингапура в Лондон, со собственного дня рождения в Сиднее, потому что «у Джорджа плохое настроение после гонки». Он хранил все их переписки. Скриншоты. Даже те, где Джордж писал: «Ты слишком липнешь», «Не пиши мне сегодня», «Я с девушкой, не беси». Оскар перечитывал их перед сном, как молитву. Потому что даже в этих словах был Джордж. Его Джордж. Он начал худеть. Не замечал сначала. Потом заметил, что рёбра проступают, что мать в Австралии плачет по видеосвязи. «Ты себя убиваешь, Оскар». Он улыбался в камеру: «Всё нормально, мам. Просто сезон тяжёлый». А в руках крутилась толстовка команды «Mercedes» с номером 63. На Гран-при Японии 2025-го Джордж впервые сказал это вслух. Они были в номере Оскара (Джордж пришёл сам, без приглашения, как всегда). После секса лежал на спине, курил в открытое окно и вдруг выдал: — Знаешь, иногда мне кажется, что ты меня немного пугаешь. Оскар замер, лёжа рядом. — В смысле? — В прямом. Ты… слишком сильно. Я задыхаюсь. Ты как будто готов умереть, лишь бы я остался. Это ненормально, Оск. Оскар молчал. Потом тихо спросил: — А если я перестану быть «слишком», ты останешься? Джордж затушил сигарету о подоконник и повернулся к нему. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Оскара до сих пор подкашивались ноги. — Я и так никуда не ухожу, малыш, — сказал он и поцеловал его в висок. Лживо. Нежно. На следующий день Джордж выложил сторис с какой-то моделью в Дубае. Оскар смотрел на это часами. Потом написал: «Поздравляю с подиумом». Джордж не ответил. Через несколько недель они почти не общались. Оскар писал редко. Очень старался писать редко. Не потому что не хотел, а потому что помнил слова Джорджа про то, что его бывает слишком много. Поэтому ограничивался короткими сообщениями. Удачи завтра. Хорошая квалификация. Береги себя. Иногда Джордж отвечал одним эмодзи. Иногда не отвечал вовсе. Оскар научился благодарить и за это. В начале октября он заболел. Ничего серьёзного, обычная простуда. Но несколько дней он почти не выходил из квартиры в Монако. Спал плохо, ел ещё хуже и большую часть времени лежал на диване, бездумно листая телефон. На третий день раздался звонок в дверь. Оскар никого не ждал. За дверью стоял Джордж. В серой толстовке, с растрёпанными после дождя волосами и бумажным пакетом в руках. — Ты чего здесь? — Ты выглядишь как смерть. — Спасибо. — Это не комплимент. Не дожидаясь приглашения, Джордж прошёл внутрь. Поставил пакет на кухонный стол. Достал контейнеры с едой. Фрукты. Какие-то лекарства. Оскар молча наблюдал за ним. — Ты ел сегодня? — Да. Джордж поднял глаза. — Врёшь. Оскар виновато улыбнулся. — Немного. — Немного — это не еда. Он поставил перед ним контейнер. — Съешь хотя бы половину. — Ты специально приехал из-за этого? — Не льсти себе. Но уголки его губ дрогнули. Следующие пару часов они провели вместе. Джордж сидел на кухонной стойке, рассказывал что-то про команду, жаловался на журналистов и смеялся над очередным мемом, который нашёл в интернете. Иногда касался его плеча. Иногда поправлял упавшую на глаза чёлку. Совершенно машинально. Будто это было привычно. Будто так и должно быть. Когда он собрался уходить, уже стемнело. У двери Джордж вдруг остановился. — В следующий раз скажи, если тебе плохо. Оскар замер. — Правда? — Конечно, идиот. Он легко ткнул его пальцем в лоб. Потом ушёл. А Оскар ещё долго стоял в прихожей, не включая свет. Смотрел на закрытую дверь и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Потому что именно таких моментов ему всегда хватало. Одного вечера. Одного прикосновения. Одной фразы. Одного доказательства того, что он всё-таки любим в ответ. Этого хватало на месяцы. И именно поэтому он не замечал, насколько неравными давно стали их отношения. Через месяц у Джорджа был день рождения. Оскар готовился к нему две недели. Заказал подарок заранее. Нашёл старую фотографию из их картинговых времён и вставил в рамку. Джордж когда-то сказал, что это его любимый снимок. Оскар запомнил. Он всегда всё запоминал. На вечеринке было шумно. Слишком много людей. Слишком много незнакомых лиц. Джордж почти сразу потерялся где-то среди гостей. Оскар не мешал. Ждал. Наблюдал издалека. Иногда ловил его взгляд. Иногда ему казалось, что ловил. Ближе к полуночи он наконец подошёл. — С днём рождения. Джордж мельком посмотрел на упаковку. — Спасибо. — Откроешь? — Потом. Он уже собирался уйти обратно к друзьям, когда Оскар осторожно коснулся его локтя. — Я скучал. Слова вырвались сами. На секунду Джордж замер. Потом посмотрел на него. Улыбнулся. Но не той улыбкой. Не мягкой. Не тёплой. Другой. — Господи, Оскар. — Что? — Ты можешь хотя бы один вечер не быть таким? Сердце неприятно кольнуло. — Каким? — Вот этим. Джордж неопределённо махнул рукой. — Жалким. Оскар застыл. Вокруг продолжала играть музыка. Кто-то смеялся. Кто-то фотографировался. Мир не остановился. Только он. — Я не… — Расслабься. Джордж похлопал его по плечу. Как ребёнка. Как младшего брата. Как кого угодно, кроме человека, которого ещё совсем недавно обнимал слишком нежно для такого отношения. — Иди выпей что-нибудь. После этого он отвернулся и больше не подошёл к нему ни разу за весь вечер. Домой Оскар вернулся около четырёх утра. Подарок так и остался нераспакованным. Через два дня Джордж написал. «Ты занят?» Будто ничего не произошло. Будто тех слов никогда не было. И Оскар ответил через три секунды. «Нет.» Потому что, несмотря ни на что, он всё ещё надеялся. Через две недели Оскар перестал спать. Совсем. Он начал следить за Джорджем в инстаграме через фейковые аккаунты. Сохранял все сторис. Сравнивал, с кем тот обнимается, кто ставит лайки. Один раз увидел, как Джордж в клубе целует ту же модель в шею, и вырвал прямо в туалете аэропорта. В Бразилии он сорвался. Подошёл к Джорджу после брифинга, когда тот стоял с Ландо и Алексом. — Нам надо поговорить, — сказал тихо. Джордж закатил глаза. — Потом, Оскар. — Нет. Сейчас. Все замолчали. Джордж посмотрел на него, как на сумасшедшего. — Ты серьёзно? Здесь? Оскар кивнул. Голос дрожал. — Я не могу больше. Я… я люблю тебя. И ты это знаешь. Но ты меня уничтожаешь. Просто скажи, что тебе от меня нужно. Хотя бы раз скажи правду. Джордж рассмеялся. Громко. Так, что обернулись журналисты. — Правда? — переспросил он, всё ещё улыбаясь. — Правда в том, что ты удобный, Оскар. Очень удобный. И пока ты это понимаешь — всё будет хорошо. А если нет… ну, найдутся другие. Он пошёл прочь. Не оглянулся. Оскар стоял посреди паддока, и ему казалось, что весь мир слышит, как в нём что-то ломается. Окончательно. С этого момента он уже не жил. Он существовал на автопилоте. Всё, что происходило дальше, было не жизнью, а медленным угасанием. Он перестал спать вовсе. Ложился в постель, смотрел в потолок и считал часы до рассвета. Каждое утро вставал с ощущением, что ночью кто-то вынул из него ещё одну деталь. Руки дрожали так сильно, что он прятал их в карманах толстовки, когда шёл на брифинги. Ел только тогда, когда физиотерапевт буквально ставил тарелку перед ним и стоял рядом, пока он не проглотит хотя бы три ложки риса. В его голове крутилась одна и та же мысль, чёткая и спокойная, как приговор: Если меня не станет, ему станет легче. Он больше не будет раздражаться от моих сообщений. Не будет закатывать глаза. Не будет чувствовать себя виноватым. Это уже не было «я хочу умереть». Это было «я обязан исчезнуть, чтобы он наконец-то вздохнул свободно». Альтруистический суицид в чистом виде. В ту ночь он написал длинное сообщение. Всё. Как любил с шестнадцати лет. Как отдал бы жизнь. Как не может дышать без него. Как готов исчезнуть, если Джордж скажет, что так будет лучше. Отправил. Джордж прочитал. Поставил первую попавшуюся реакцию. На следующий день Оскар не вышел на старт. Его нашли в номере в Сан-Паулу только через сутки. Телефон всё ещё был в руке. Последнее сообщение — неотправленное. Если ты когда-нибудь вспомнишь меня без раздражения — этого будет достаточно. Прости, что был слишком. Джордж пришёл на похороны. В чёрном. Красивый, как всегда. Положил на гроб одну белую розу и сказал журналистам: — Тяжёлая потеря для всего гоночного мира. Он был талантливым парнем. Потом уехал на вечеринку. Выложил сторис с шампанским и подписью: «Life goes on». Никто не заметил, что он не плакал. Ни разу.