Смысл

Мой спутник – ветер дикий, А я – ездок безликий: С собою под одеждой Вожу слепую Смерть. Канцлер Ги

Ветер был столь силён, что сравнить его с реальным ударом по лицу было бы знатным преуменьшением. Почти издевательством над самим понятием «сравнение». Когда несёшься на гнилой колеснице, запряжённой Бог знает чем, другого ожидать нельзя. Впрочем, некому было ожидать. В таких колесницах ездят те, кому уже всё равно. Смутное воспоминание о человеке — как бы назвал это Дазай Осаму. Иронично, что именно он и стал воплощением своей же формулировки. Он бы отпустил язвительный комментарий своему нынешнему положению, если бы в голове его было что-то кроме: «Покуда не минует год, я буду приходить в мир живых за душами». «Покуда не минует год, я буду приходить в мир живых за душами». Сотни. Тысячи раз. Эта чужая фраза без устали крутилась в голове. Она показалась со всех сторон, изогнулась во всех позах, но так и не покинула голову. И даже разозлиться на это Дазай не мог. Не мог хлестнуть посильнее лошадь, не мог стереть и без того размазанные ветром слёзы, потому что не было слёз. Не стоит думать, будто Дазай сам по себе существо бесчувственное. Ему было бы больно. Будь он жив. Уж это чувство было ему знакомо. Он погряз в нём раньше, чем научился внятно разговаривать. Отчего-то весь мир казался ему чуждым, звенящим ненавистью местом. Причём вся ненависть мира была направлена ровно на него одного. Каждая секунда в этом страшном месте ощущалась как самое неправильное событие, как ошибка, схожая с «дважды два — тридцать восемь». Подкрепляющий отчаянье факт ещё и в том, что как правильно Дазай тоже не знал. Говорю же, он и разговаривать внятно ещё не умел. Но с развитием речи ситуация не улучшилась. Объяснить свои ощущения и неприязнь к жизни он не смог даже понимающему доктору Мори. Хотя тот говорил, что они похожи, Дазай так не считал. Мори видел в жизни ресурс, а он сам — ничего. Так бы его пустые изыскания и продолжились, если бы не работа в детективном агентстве. Когда в пару ему поставили его полную противоположность, Дазая едва ли не мутить начало от жажды жизни, которую излучал Куникида. Даже у другой его коллеги, доктора Йосано, не было такого рвения сохранять жизни, как свою, так и чужие. Для Дазая ребром встал вопрос: откуда у напарника это рвение? И почему такое сильное? Второй раз в жизни он чего-то по-настоящему не понимал. И вновь причиной был вопрос о жизни. Одно это заставляло Дазая ещё сильнее её ненавидеть. Он стал одержим идеей найти ответ. Настолько, что даже переборол себя и спросил прямо. «Идиот. После смерти ничего нет», — вот так просто Куникида ему ответил. Признаться, он и не ожидал каких-то философских суждений, но одна фраза... Это было для Осаму почти оскорблением. Что-то, что так его тревожило, настолько просто объяснялось? Тогда он понял одно: у жизни нет ни смысла, ни цели. Ну и у Куникиды не стоит спрашивать такие вещи. А потом прошло время. И Дазай стал спотыкаться о другие, безумные мысли. Утопление в ближайшей канаве перестало казаться романтичным досугом, а вот поныть о своей несчастной судьбе под окнами напарника — вполне. И поначалу было легко списывать это на месть ближнему за слишком простой ответ, но с каждым разом выводить Куникиду из себя нравилось всё меньше. Чего не скажешь о другом совместном времяпровождении. Пока мысли были заняты Куникидой, там не оставалось места для тоски. «Я больше не хочу умирать» — вот что в один день сорвалось с его губ. Он никогда не забудет выражение лица своего напарника. Куникида не находил слов для ответа на неприкрытое признание. А в тот же вечер (или нет?) он умер. Шальная пуля. Вроде бы. Дазай не помнил. Он вообще мало чего помнил, кроме злосчастного: «Покуда не минует год, я буду приходить в мир живых за душами». Какие-то обрывки голосов, фраз и действий, даже не событий. Было ли его нынешнему состоянию какое-нибудь объяснение? Вероятно, судьба, хотя Дазай счел бы этот вариант таким же оскорбительным, как и ответ Куникиды на прямой вопрос о ценности жизни. Но легко отрицать что-то, пока оно не перечеркнет тебе путь. Или не проложит. Дазай вот всю жизнь отрицал потустороннее. Ещё в детстве прочитал какой-то сборник легенд и уже тогда решил, что это бред. Впрочем, убеждение не помешало ему прочитать и сотни других легенд, мифов и сказок. И даже посочинять свои. А сейчас он сам был чем-то мистическим. Ещё более мистическим, чем при жизни. Эсперы ведь тоже не самые нормальные люди. Теперь он откуда-то знал, что до конца года он заложник и раб самой Смерти, почему-то был уверен, что именно через год будет свободен, что миссия его — забирать души на скрипучей колеснице. Он не отсчитывал время до завершения своего приговора, для мёртвых не существовало времени. Не иронизировал над тем, что и после смерти его настигла работа, память была уничтожена в клочья. Он просто нёсся среди неизвестно чего. Руки, или то, что теперь было, потянулись за мятым, местами изодранным пергаментом. В списке значилось порядка семи имен, не много. Первое. Второе. Третье. И что-то поразительно знакомое. Куникида Доппо.