Прикосновение дьявола

«Если долго всматриваться в бездну, то бездна начнет всматриваться в тебя». Фридрих Ницше Сейчас они надевают маски. Беспристрастные, белые ларвы с прорезями для глаз, чтобы люди могли знать, кто среди них. Их руки связаны кандалами из палладиума, что въедаются в плоть, разжижая кожу. Из-за этого их присутствие всегда знаменуется легким шипением. Раньше я каждый раз дергался от этого звука. От неприятного, кислотного шипения. Для меня он совсем как звоночек для официанта из кухни, что не слышит никто из гостей, но на который заточено ухо работника. Я напрягался, вглядывался в толпу в поисках одной из безликих масок, чтобы не спускать с нее взгляда, пока существо, носившее ее, не скроется из вида. В такие моменты рука сама непроизвольно опускалась на кобуру с табельным ружьем, заряженным палладиевыми патронами, выстоянными в святой воде. Один неверный шаг, одно резкое движение – и я готов стрелять, пока барабан не опустеет. Они не убьют цель, но замедлят и покалечат. И дьявол останется обездвижен ровно до того момента, пока врач не извлечет все кусочки палладиума, разбросанных по его внутренностям, чтобы запустить процесс регенерации. Теперь я просто смотрю. Смотрю, как дьявол в ларве неспешно поднимает книгу, оброненную старушкой, сидевшей за столиком у кафе. Солнце ласково озаряет ее добрую улыбку, когда она принимает книгу и благодарит «такого словного джентльмена».   — Достать его для тебя? От темечка и вниз по позвоночнику пробегает волна холодных мурашек. Как бы привычно ни звучал его низкий голос, от него все равно неуютно. — Хватит таскаться за мной, — недобро шиплю я, тут же отводя взгляд от неприятной сцены и продолжая свой ежедневный поход к ларьку с газетами. — Кто еще будет таскаться за тобой? — нарочитое удивление в его голосе сводит все мышцы, — Мне ведь нужно убедиться, что ты не поддашься поспешным выводам. Пальцы напрягаются, постепенно сжимаясь в кулаки, но я игнорирую бурлящую в груди кастрюлю эмоций. Бабушка с дьяволом, который успел подсесть к ней за столик и начать диалог, остаются позади. Так дьяволы, настолько сильно похожие на людей, стараются стать частью социума. И я ничего не могу сделать. *** — Интеграция в обществе… интеграция моей задницы! Мало им отстранить нас от службы, так к нам еще и приставили этих ублюдков!.. Лицо Тима опухшее и раскрасневшееся от алкоголя. Выпивать он начал в тот же вечер, как сдал начальнику отдела значок и оружие, и с тех пор я ни разу не видел его трезвым. Но если раньше я поддерживал его, то теперь только молча слушаю, наблюдая как при особо крепких ругательствах с его губ, обрамленных седыми усами и бородой, брызжет слюна. — Они не знают, с кем связались. Сучьи подонки всем пустили пыль в глаза! Помогать на службе? Сделать мир чище от преступности? Знаешь, что их интересует? То, что ублюдкам не нужна зарплата, достаточно позволить сожрать пару смертников. Деньги не тратятся, а статистика улучшается. Только сверкни на меня глазами еще раз, ублюдок! Тим хватает стакан с виски с журнального столика и вмиг осушает его, будто спутал дорогой напиток со стопкой водки. Его взгляд постепенно теряет фокусировку, но он старательно буравит им мою так и не тронутую порцию. — Ты пить будешь?.. Тоже устал поди от этих ублюдков… Они еще от нас получат, Кори, еще попляшут… вот увидишь. Ублюдками он называет стоящих позади нас дьяволов в белоснежных ларвах. Они стоят ровно, сложив руки за спины, как идеально выдрессированные солдаты, наполняя комнату едва слышным шипением. Дьяволов, которым доверяет правительство, освобождают от кандалов с цепью, заменяя на широкие браслеты. Свобода движений за лояльность государству. В диалоги на наших еженедельных встречах они не встревают, но я готов поклясться, что дьявол за мной всегда забавляется монологами моего бывшего напарника. — Устал, — коротко соглашаюсь я и толкаю стакан с виски ближе к Тиму. Он качает головой, но от выпивки не отказывается. — Он убивает себя, — ласково произносит следующий за мной дьявол, стоит мне закрыть дверь в квартиру Тима. — Он сильнее, чем тебе кажется, — я не останавливаюсь. Быстро спускаюсь по ступенькам и выхожу на облитую солнечным светом улицу. Всюду снуют люди, но поблизости ни одного дьявола. Какой хороший район. — Он слабее, чем кажется тебе. Сперва лишился смысла жизни, затем достоинства, а после – главной опоры. Жена Тима ушла от него в первый месяц пьянства, прихватив с собой двоих дочерей. Не смогла терпеть. И будь мои встречи с ним чаще еженедельных, я тоже не смог бы. Тим постарел. Его ум потерял гибкость и цепкость. Он говорит на одну и ту же тему, тысячи раз повторяя одни и те же слова и ругательства. С ним даже оправданная злость лишается всякого смысла. — И даже единственный друг покидает его. Я ускоряю шаг. В душе неспокойно. Я чувствую, что задыхаюсь. Последние три месяца мне кажется, что я нахожусь в густой, желеобразной массе, откуда нет выхода. Как я ни стараюсь плыть, все равно остаюсь в самом центре. Мне хочется спрятаться в своей квартире и закрыть глаза. Притвориться, что ничего страшного не происходит, что за мной не следует обезличенный дьявол, что Тим не пропивает последние остатки своего сознания, что, если я положу руку на бедро, там все еще будет кожаная кобура. — Ненависть, — меня передергивает от нежного шепота, — поддайся ей – и она станет управлять тобой. Игнорируй ее, и она пожрет тебя изнутри. Поглотит каждую эмоцию, одну за другой, пока не останется только пустота. — Какого хрена ты такой разговорчивый?! — Потому что ты все понимаешь, но не хочешь этого признавать. Его ответ ошеломляет меня. Я останавливаюсь и оборачиваюсь на него, кажется, впервые за все время встречаясь со взглядом голубых глаз, что опасно сверкает в прорезях ларвы. Он выше меня на голову. Крупнее, шире в плечах. В его теле таится сила, которой он не спешит пользоваться. И все же, когда мне было чем защищаться от таких, как он, я чувствовал себя куда спокойнее. — Ты ведь знаешь, что я не трону тебя, — говорит он насмешливо, — ты не разрушаешь других, только себя. Но тебе еще можно… помочь. От его слов я стискиваю челюсти. Ярость отрезвляет, вонзаясь во внутренности, как иглы дикобраза, вынуждая реагировать резко, едва сдерживаясь. — Кем ты себя возомнил? Чтобы «помогать» мне? — я чувствую, как дрожу от напряжения. От гнева, что сокращает мышцы и заставляет уголки губ нервно дергаться. От понимания, что уже три месяца за мной таскается приставленный начальством дьявол, который запросто сжирает людей заживо, поддаваясь себе одной известной философии, и я… привык. Привык к его спокойному, мягкому голосу, глубокому и внятному, словно он профессор психологии. К его присутствию за моим плечом, пусть оно и раздражает меня. Осознание ужасает и злит одновременно. А он смотрит на меня внимательно, изучающе, и единственное, чего мне хочется: чтобы он снял свою чертову ларву. — Я достаточно времени провел в твоей компании, чтобы узнать тебя немного лучше. А ты только сейчас решился поднять глаза на меня. Это неправда. Я тоже наблюдал за ним. Смотрел, с какой жадностью он вглядывался в прохожих, как вел головой в их сторону, будто принюхивался, словно пес. Но я не старался понять его. Я не хочу понимать его. Мне противно все, что связано с ним. Особенно его вечные высказывания, никому ненужные уроки философии, которыми он нещадно пичкает меня. — Что же ты прицепился ко мне! — А ты не понимаешь? — вкрадчиво интересуется он, но не ждет ответа. — К тебе никто из нас не хотел «цепляться». Ты как дикое животное, повинуешься только вбитым в тебя инстинктам. Ты не даешь шанса ни себе, ни другим. — Я не обязан давать тебе шанс! — О-о, но ведь я и не прошу о нем. Но могу поделиться с тобой знанием. Вон там, — его рука тянется вперед, ко мне, и я подавляю все свое существо, чтобы не отдернуться от прикосновения. Касание пальцев к плечу опаляет через тонкую ткань рубашки. Его пальцы нежно подталкивают меня, направляют, и я уже стою боком к нему, наблюдая за тем, как застывший в подворотне дьявол, от кандалов которого медленно качается тяжелая палладиевая цепь, не спускает застывший взгляд с мрачного, курящего папиросу мужчины, что, пошатываясь, стоит у входа пивной. — На него охотятся. Он борется с вожделением. И… — дьявол с силой втягивает воздух, — проигрывает. Первым порывом становится отогнать дьявола от небритого пьяницы. Но горячие ладони на плечах держат меня стальной хваткой, а тихий голос вспарывает душу: — Мы не знаем, о ком он думает. Нам не дано прочесть ваши мысли. Но мы чувствуем намерение. И оно достаточно отчаянное. — Он еще не проиграл, — через силу говорю я, — и не заслуживает быть сожранным заживо! — А жертва его похоти заслуживает плакать под ним, пока он берет ее силой? А что произойдет дальше? Станет ли он осквернять ее постоянно или же оставит жить с болезненными воспоминаниями? И что он сделает с ней? Как свяжет? Сколько раз ударит, прежде чем лишит ее воли к сопротивлению? Как он заставит ее молчать и терпеть, подчиняясь главному человеческому инстинкту – выживанию? Мне становится дурно. — В этом мире нет хороших людей. Есть только удачные и неудачные стечения обстоятельств. Еще пара глотков, и он станет беспомощным против своих искушений. Мне нечем дышать. — Ваша система ущербна и нелогична. Вы наказываете преступление по факту его свершения. Вы даете слишком много шансов одуматься. Вы даете им возможность подготовиться к греху, даете возможность совершить его, чтобы затем дать возможность избежать наказания. Для кого в итоге это правосудие?.. Мне нечего ответить ему. — Мы не здоровы по человеческим меркам. Как и вы больны по нашим. Идти на поводу у своих желаний, поддаваться запретным страстям, мрачным тайнам, только чтобы в конце уничтожить себя изнутри последствиями. Так кто из нас по-настоящему болен? *** Я не помню, как вырываюсь из хватки. Не помню, как сбегаю, чтобы как можно скорее оказаться в собственном доме, где мне еще не все чуждо. Где мои убеждения еще не до конца растрескались и витают между мебелью пылью былых времен. Когда все было ясно. Просто. Когда я способен был отличить зло от добродетели. Когда играл с зеркалом в камень-ножницы-бумагу, и не проигрывал собственному отражению. Меня мутит. Мне плохо. Плохо. Меня выворачивает наизнанку, и я никак не могу унять тремор в руках. В голове воскресают старые воспоминания, острием скальпеля проводя по так и не зажившим ранам. Заново вскрытые, мерзкие и уродливые, они ноют и пульсируют, превращая меня в комок воспаленных нервов. «Разве это не элегантно: ощутить ту же смерть, что и твоя жертва? Разве не… гуманно?» Горячие ладони придерживают меня, осторожно опускают на диван, только чтобы я согнулся пополам, пряча голову в ладонях. Скрывая постыдные мужские слезы, что выжигают глаза. — Расскажи мне, Кори. Поведай свою историю. Мягкий голос уговаривает меня. Прикосновения к коленям утешают. Тон слов допытывается. Шипение металла напоминает, кто именно передо мной, прорезаясь через отчаяние к затуманенному сознанию. Дьяволы не умеют сочувствовать. Они не могут понять. Но они изучали нас достаточно, чтобы с точностью подделать любую человеческую эмоцию. Может, так даже лучше?.. Я тяжело дышу, но отрываю руки от лица, вмиг сталкиваясь с холодным свечением глаз за маской. Дьявол стоит передо мной на коленях, вглядываясь в меня с таким терпением и ненасытностью, что бушующий внутри ураган чувств едва удается унять. — Сними маску, — мой голос дрожит, но звучит как приказ. Глаза в темных прорезях ларвы довольно темнеют, и я холодом по коже ощущаю его улыбку. Он не обязан мне подчиняться. Тем не менее, его рука тянется к ларве. Он отрывает ее вместе с кожей, медленно, словно боль приятна ему. Слой палладия шипит громче обычного, будто недоволен тем, что его гнездовище тревожат. Как кластер сенокосцев, что сплелись в один лохматый комок. Моему взору предстают окровавленные розовые волокна мышц, витиевато переплетенные с белыми. Глазницы торчат вне сожженных металлом век, и темные зрачки, обрамленные голубой радужкой, что полны мысли и сознанием, смотрятся дико на словно освежеванном мясником лице. Я чувствую, как к горлу подступает тошнота, но не отворачиваюсь.  Я наблюдаю за тем, как его лицо начинает слабо дымиться. Как быстро запекается кровь, рождая под собой новый слой кожи. Я невольно вспоминаю нашумевшую новость о том, как некоторые дьяволы добровольно позволили изучать себя в лабораториях, чтобы люди смогли попытаться узнать секрет их регенерации. Как будто насильно их туда не затаскивали. — Ненависть липнет к вам, тянется за вами, как за самым изумительным лакомством. И мы прекрасно ощущаем ее налет. Он пахнет, — он закатывает глаза, принюхиваясь ко мне, — стылой водой и мертвыми водорослями. От его широкой, безэмоциональной улыбки с лица сыплются крошки высохшей крови, немного оголяя новый слой светлой кожи. Он проводит пальцами по щекам и лбу, смахивая остатки, представляя мне точеное, прекрасное лицо. Идеальное. Жуткое. Так похожее на то, что я видел в детстве, что больше я не в силах сдерживаться. Я открываю рот и воспоминания сыплются с губ как бисер из опрокинутой шкатулки. Я рассказываю ему, что жил в бедности. Что отец рано ушел из семьи, а мама работала на двух работах и всегда выглядела уставшей и сердитой. Всегда смотрела на меня как на главную боль своей жизни и раз за разом поднимала руку, выплескивая эмоции. Но я все равно любил ее. Любил даже тогда, когда она со слезами на глазах сжимала мое горло. Когда в приступе отчаяния кричала, как я похож на него. Что лучше бы я не рождался. Я кряхтел и извивался, но не мог вырваться из крепких женских рук, не мог выбраться из-под веса ее тела, как и глотнуть воздуха, что стремительно заканчивался в легких, заставляя все хаотично прыгающие в голове мысли темнеть и затухать. Тогда я впервые встретил дьявола. Прекрасный, словно ангел, он появился будто из ниоткуда, прильнул вплотную к маминой спине, и с нежной улыбкой сдавил ее запястья. Ее кости хрустнули, она закричала, а я сжался в комок, глотая неожиданно ставший вновь доступным воздух. Наша с мамой крохотная комнатка давила темнотой и ее всхлипами. — Обижаешь малышей, — сладко прицокнул дьявол, широко улыбаясь, — как мило. Я приподнялся на кровати, только чтобы увидеть, как тело мамы безвольно висело в его вытянутой, сжимающей тонкую шею руке. Как закатывались ее глаза и приоткрывались губы, в попытке поймать хоть немного кислорода. — Не бойся, я не сделаю ничего лишнего. Я просто убью тебя так же, как ты решила лишить жизни своего сына. Разве это не прекрасно? И все проблемы… все твои трудности рассеются с твоим существованием. Он сжимал ее горло, пока ее конвульсии не сошли на нет, а позвоночник не хрустнул под его стальной хваткой. Они выглядят восхитительно. Не выносят беспорядка, хотя сами порождения хаоса. Любят говорить мягко и нежно, когда за словами кроются только арктический холод и нетерпение утолить собственные нужды. Любопытство. Охоту. Голод. Но они порождают в нас самое худшее. Они искушают нас, подталкивают. Они заставляют ужас и страх превращаться в благоговение. Ведь, смотря на то, как он неестественно широко разинул рот, оголяя острые зубы, и откусывал ее конечности, кусок за куском, чавкая и ломая челюстями кости, я не упал в кромешную бездну эмоций. Я висел над тьмой, держась за веревку, что одолжил мне сам дьявол. Я чувствовал облегчение. И груз вины не способен был разжать мои кулаки. Дьявол одарил меня взглядом только тогда, когда у его ног остались лишь разорванная одежда и бурые лужи крови. Он поглотил все. Кожу. Волосы. Кости. Он слизывал кровь с губ и подбородка длинным языком, завершая свою трапезу. — Похоже, я только что поломал тебе жизнь? — мягко произнес он и потрепал меня по голове. От нежного прикосновения до абсурдного теплой ладони хотелось отдернуться, но я не мог и пальцем шевельнуть. — У вас, людей, для этого есть название, верно? Психологическая травма. Эта травма – мой подарок тебе. Береги ее. *** Когда я просыпаюсь, чувствую себя разбитым и свинцовым. Мои глаза еще щипает от слез. Комната погружена в темноту, огонь в камине давно погас, но мне не холодно. Я укрыт теплым пледом, на который теперь смотрел с удивлением. — Кори, — тихий голос зовет меня, но я больше не напрягаюсь. Внутри пусто. Только поднимаю взгляд на стоящего у потухшего камина дьявола. — Что за чувство, — медленно произносит он, слишком внимательно рассматривая свою руку, будто пытается запомнить ее наизусть, — когда появляется желание стереть последние моменты жизни из памяти мира, а самому притвориться, что их никогда не существовало? — Это стыд. — Стыд… — он сжимает свою руку в кулак настолько резко, одновременно с этим поднимая на меня глаза, что я невольно вздрагиваю. — Вот как.   Я смотрю на него и не могу поверить своим глазам. Он никогда ничем не интересуется, не спрашивает. Ему не нужны ответы. А теперь, стоило ему выпотрошить меня без ножа, он познает стыд?.. — Ты хочешь узнать тайну, Кори? Хранимую испокон веков. Я отдам тебе ее в обмен на твою исповедь, — его голос мягкий и ласковый, но стоит ему повернуть ко мне лицо, как я вижу каменное, ледяное выражение. — Мы рождены мольбами нуждающихся.