Closer

      У Тэхёна была одна особенность, о которой мало кто знал, а те, кто знал, редко понимали правильно. Чаще всего ему говорили: «Ты просто не умеешь расслабляться» или «Это всё нервы, попей пустырник». Но дело было не в нервах (во всяком случае, не только в них). Тэ не умел засыпать в абсолютной тишине. Это не было капризом или избалованностью. Скорее, привычкой, появившейся за годы жизни в городе, где полная тишина случалась редко. Ему обязательно нужен был фоновый шум: шум дождя, гул компьютерного процессора, приглушённый телевизор за стеной, далёкий лай собак где-то в соседнем дворе, шорох шин по асфальту – любой звук, который цепляющий сознание и не дающий мыслям разбегаться в тёмной пустоте, как испуганным мышам.      В детстве он засыпал под тихое бормотание старого приёмника, который мама ставила на кухне. Голоса были спокойные, они рассказывали о погоде, о спорте, о международном положении – и под этот мерный бубнёж Тэхён проваливался в сон, как в тёплую воду. Позже, в студенчестве, он включал аудиокниги желательно с низким мужским голосом, читающим что-то монотонное, вроде «Принцесса Пари» или лекций по истории Древнего Рима. Он выучил наизусть первые главы нескольких романов, но так и не узнал, чем они заканчиваются, потому что засыпал раньше. Сейчас он засыпал под подкасты: выставлял таймер на сорок пять минут, вставлял один наушник, ложился на бок и слушал, как кто-то далёкий обсуждает дизайн, кулинарию, кинематограф или садоводство.       В новой квартире с тишиной проблем не было. Стены здесь оказались тонковаты, что не критично, ведь голосов было не разобрать, хотя шаги и хлопанье дверей доносились вполне отчётливо. Особенно хорошо слышно было, когда Чонгук ходил по своей комнате: половицы скрипели в одном и том же месте, у окна. Гук вставал, проходил к столу – скрип – возвращался к шкафу – еще один скрип. А потом он садился за компьютер и затихал, и в квартире воцарялась та самая тишина, которую Ким не любил.       Поначалу это раздражало – всё-таки хотелось абсолютной изоляции, особенно после целого дня, проведённого в концентрации. Он даже подумывал купить беруши, но отмёл эту идею. Однако, спустя месяц Тэхён заметил, что привык. Больше того: когда Чон задерживался в редакции допоздна, в квартире становилось слишком тихо, и заснуть было сложнее. Приходилось увеличивать громкость подкаста, но это не помогало – звук казался плоским и лишённым жизни. Тишина без Чонгука – неуютная. И это его слегка настораживало. Он не привык зависеть от чьего-то присутствия.       Однажды ночью, в начале октября , он проснулся оттого, что за стеной что-то упало. Глухой стук, потом сдавленное ругательство – кажется, «да бляха». Мужчина приподнялся на локте и прислушался. В комнате было темно, только сквозь неплотно задёрнутые шторы сочился уличный фонарь. За стеной зашуршали – кажется, студент поднимал что-то с пола. Потом раздались шаги, звук открываемой двери, он прошел в ванную. Вода полилась из крана. Ким посмотрел на часы: два ночи. Он полежал ещё немного, но сон не шёл. Мысли начали свой обычный ночной хоровод: дедлайны, макеты, неотвеченные письма, странное поведение заказчика, который третью неделю не мог утвердить палитру. Тогда Тэ встал, накинул на плечи любимый халат и вышел на кухню, чтобы попить воды.       Кухня тонула в полумраке. Горела только встроенная подсветка, которую они оставляли на ночь. Чон уже сидел за кухонным столом в той же растянутой футболке с фестиваля, с влажным полотенцем на шее. Его волосы, обычно чуть вьющиеся, сейчас прилипли к вискам тёмными прядями – видимо, он умывался, пытаясь взбодриться. Перед ним стоял раскрытый ноутбук, экран светился холодным синеватым светом, от которого лицо казалось бледным. На столе громоздилась кружка с чем-то, подозрительно напоминающим растворимый кофе, и валялась ручка без колпачка. Чонгук поднял голову на звук шагов, и Тэхён заметил, что глаза у него красные – то ли от усталости, то ли оттого, что он их тёр. Под глазами залегли синеватые тени, и весь он выглядел так, будто не спал уже несколько суток.       – Не спится? – спросил Ким, наливая себе воду из графина.       – Статья не идёт, – буркнул тот и потёр глаза кулаком, совсем по-детски. – И стул уронил ещё. Разбудил?       – Да нет, я сам проснулся.       – Надеюсь на то, что это правда.       Тэ сел напротив, придвинул к себе кружку с водой и подумал о том, что неплохо было бы все-таки налить себе чай, как раз новый какой-то купил накануне. Чон мельком глянул на него – взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно, – и снова уткнулся в экран. Но было видно, что работа не клеится: он то стирал написанное длинными нервными нажатиями, то крутил колесо мыши так, что страница летела вниз рывками, то открывал какую-то вкладку и тут же закрывал. Пальцы его бегали по клавиатуре, но без обычной уверенности – как будто он набирал текст наугад, надеясь на чудо.       – Что за тема? – спросил Тэхён просто ради того, чтобы не молчать. Молчание сейчас казалось неуместным, почти невежливым.       – Про локальные библиотеки, – Гук вздохнул и отодвинул ноутбук. – Как они выживают в цифровую эпоху. Скука смертная. Редактор сказал: «Напиши душевно, чтобы читатель прослезился». А я сижу и думаю – кто будет плакать над библиотекой? Максимум – пенсионер, которому газету не принесли.       – Библиотеки – это круто, – сказал Тэ, делая глоток. – Я люблю запах книг.       Чонгук поднял голову. В его взгляде теперь читается любопытство.       – Ты серьёзно? А я думал, тебя мало такое интересует. – Хмыкнул, подперев рукой голову. – Ладно, извини. Просто не ожидал. Тебе и впрямь интересны библиотеки?       Тэхён пожал плечами, а потом начал рассказывать. Сначала неохотно, ведь он не привык говорить о семье. Но потом, видя неподдельный интерес в глазах Чона, разговорился. Про маму, которая проработала в детской библиотеке двадцать пять лет и знала постоянных посетителей по именам. Про то, как она приносила домой запах книжной пыли и старой бумаги. Про пенсионеров, приходивших не столько за книгами, сколько за общением – они садились в читальном зале, листали газеты и тихо обсуждали политику, иногда переходя на повышенные тона, пока библиотекарь не шикала на них. Про школьников, которые прятались там от подготовки к контрольным и от занятий физкультуры, делая вид, что увлечены энциклопедиями, а на самом деле играли в телефонах под столом. Про то, как мама однажды нашла в книге засохший цветок и записку столетней давности – признание в любви, написанное перьевой ручкой, выцветшими коричневыми чернилами.       Чонгук слушал, подперев голову рукой. Его лицо изменилось – ушло напряжение, разгладилась складка между бровей, рот чуть приоткрылся. Он забыл о ноутбуке, о статье, о редакторе. Когда Ким замолчал, он выдохнул – длинно, как после бега:       – Хён, можно я это запишу? Ну, просто твои мысли для статьи. Это круче любых официальных комментариев. Я обзвонил трёх директоров, и все говорили как роботы: «оптимизация фондов», «повышение посещаемости», «цифровизация услуг». А благодаря тебе живость чувствуется.       – Пиши. Только не говори, что это тебе сосед-дизайнер рассказал.       – Ты – сын библиотекаря. Сойдёт за инсайдера.       Чонгук быстро застучал по клавишам. Его пальцы, длинные, с выступающими костяшками и коротко остриженными ногтями, летали с прежней скоростью. На указательном пальце темнело чернильное пятно, видимо, ручка потекла. Тэ смотрел на это пятно и думал, что оно странным образом подходит Чону. Он представил, как парень сидит на лекции, периодически случайно черкает по пальцам, отвлекаясь на приятелей, а потом весь день ходит с синим пальцем, не замечая. Эта мысль почему-то вызвала у него тёплую улыбку.       Через некоторое время Тэхён заметил, что уже не просто сидит, а помогает: подсказывает формулировки, вспоминает названия книг, которые мама всегда рекомендовала, описывает устройство библиотеки – от кафедры выдачи, обитой зелёным сукном, до подвального хранилища, где пахло сыростью и старыми газетами, и где стояли списанные книги, ожидающие макулатурной участи. Студент кивал, улыбался, переспрашивал. Статья вдруг «ожила» и наполнилась деталями. Когда Чон допечатал последнее предложение и поставил точку, он откинулся на спинку стула и шумно выдохнул, как будто сбросил с плеч мешок.       – Спасибо большое, ты мне очень помог.       – Стараюсь.       – Нет, правда. Если бы не ты, я бы эту статью до утра мучил. И всё равно бы провалил. А так – норм.       Он вдруг протянул руку и легонько толкнул Тэхёна в плечо – его привычный дружеский жест. Это было лёгкое, короткое прикосновение – костяшки пальцев коснулись плеча сквозь ткань халата, – но Ким вдруг замер от неожиданности. Чонгук тут же убрал руку, и на его лице мелькнуло что-то похожее на смущение:       – Извини, я без спроса.       – Порядок всё, не парься.       Тэ сам не понял, почему напрягся. Это было прикосновение – секундное, ничего не значащее. Но кожа, пусть и через ткань, запомнила тепло чужих пальцев, и теперь это тепло медленно расползалось по плечу, как пролитый чай по скатерти. Мужчина допил воду, пожелал Гуку спокойной ночи и ушёл в свою комнату. А лёжа в постели, ещё долго чувствовал фантомное прикосновение и думал о том, что Чонгук, кажется, вообще не умеет соблюдать личное пространство – и почему-то это не раздражало.

***

      На следующий день Чон вернулся из редакции раньше обычного. Тэхён услышал, как ключ поворачивается в замке. Он сидел в гостиной с планшетом, дорисовывал логотип для сети кофеен – стилизованную чашку и какую-то бредовую надпись снизу. Чонгук прошёл на кухню, и Ким заметил, что студент чем-то взбудоражен: его движения были более порывистыми, чем обычно, он не зашел, а почти вбежал в кухню.       – Представляешь, – начал он, ставя чайник и даже не оборачиваясь, – редактор Мин похвалил статью. Сказал: «Вот теперь лучше, молодец». И даже не вырезал твои истории. Сказал, это лучшая часть, читателю понравится.       – Поздравляю, – он отложил стилус и развернулся к парню. – Значит, не зря не спали.       – Не зря конечно! – Чонгук улыбнулся, и улыбка эта была искренней, пусть и чуть смущённой. – Короче, я с премии должен тебе ужин. Или хотя бы пиво. Ты какое любишь?       – Я не очень люблю пиво. Но от ужина не откажусь.       Так у них появилась новая традиция: раз в неделю, обычно в пятницу, они заказывали что-нибудь на двоих и сидели в гостиной допоздна. Иногда это была пицца с тонким тестом, которую привозил курьер в красной куртке, иногда роллы, соевый соус от которых потом оставался, иногда лапша в картонных коробках, от которой идет пар и пахнет имбирём и кунжутом. Гук каждый раз настаивал, что платит сам – «я тебе должен за ту статью, и вообще, лучше на продукты деньги оставь». Тэ какое-то время упирался, но после перестал. Теперь он просто заваривал чай после еды и мыл посуду, успевая подуреть с парнем.       Они разговаривали. Обо всём и ни о чём. О работе, о новостях, о смешных случаях. Чонгук рассказывал про универ: про преподавателя по медиаправу, лысого, с вечно засученными рукавами, который ставил зачёт только тем, кто мог процитировать что-то определенное по памяти. Про сокурсницу Сону, которая вечно опаздывала на пары, влетая в аудиторию с мокрыми после дождя волосами и запахом кофе, и всякий раз клялась, что завтра придёт вовремя. Про практику в городской газете, где его заставили писать некрологи, и он так боялся перепутать даты жизни и смерти, что проверял каждую по три раза, а потом ещё перезванивал.       Тэхён слушал, иногда вставлял короткие реплики, иногда просто кивал. Ему нравилось, как Чон рассказывает – живо, с жестикуляцией, с неожиданными паузами. Когда он говорил, его лицо менялось: брови то взлетали, то хмурились, уголки губ дёргались, глаза щурились. Он был похож на актёра немого кино. Временами он смеялся над собственной шуткой ещё до того, как заканчивал её, и этот заставлял Кима смеяться в ответ.       В один из таких вечеров Чонгук, ковыряя палочками лапшу, вдруг спросил:       – Слушай, а почему ты никогда не рассказываешь о себе? Ну, кроме работы и мамы. Я тут распинаюсь постоянно, а ты всё слушаешь только.       Тэхён замялся. Он действительно не любил говорить о себе – это казалось ему чем-то вроде раздевания на публике. Но Гук действительно хотел узнать и смотрел с искренним интересом. И Тэ, сам не ожидая от себя такой откровенности, начал рассказывать. Про бывшую – не в деталях, конечно, а в общих чертах: «Ей было со мной трудно. Я был слишком закрытым для неё. Она говорила, что я как комната без окон – вроде тепло, а воздуха не хватает». Про то, как после разрыва он год жил один, не заводил отношений, с головой ушёл в работу и, кажется, разучился открываться людям. Про свой страх – что он не умеет жить в паре и многое другое.       Чонгук выслушал, не перебивая. Отложил палочки, вытер пальцы салфеткой. Потом сказал тихо, но очень отчётливо:       – Мне с тобой не трудно. Мне… Ну, нормально. Даже хорошо.       Мужчина поднял голову. Чон смотрел на него без улыбки, очень серьёзно, и в его глазах не было ни капли осуждения.       – Спасибо. Мне с тобой тоже.       Больше никто из них ничего не добавил. Но что-то между соседями определенно изменилось.

***

      Тэхён получил смс от Чонгука за десять минут до его прихода. Он как раз разбирал разложенные на столе распечатки, когда текст всплыл на экране телефона: Гук: Хён, редактор подвезёт меня, я его пригласил на чай на пять минут. Не против? Если против, я скажу, что не можем. Отвечай быстро       Ким на секунду замер. Редактор... Он вздохнул, быстро набрал: «Приводи уж, раз пригласил. Но у нас бардак», после чего заметался по гостиной, скидывая разбросанные по дивану бумаги в одну стопку и относя к себе в комнату. Потом глянул на себя в зеркало в прихожей – серая домашняя футболка, спортивные штаны. Не парадный вид, но гостя принимает Чон, а не он. Так что сойдёт. Успел и чайник кипятиться поставить, и сладости к чаю найти.       Через пять минут в замке повернулся ключ. Тэ уже стоял в проходе между коридором и гостиной.       Студент вошёл первым, попутно что-то увлеченно рассказывая. За ним следом невысокий мужчина в длинном чёрном пальто и сером шарфе, намотанном до самых глаз. Когда он снял шарф и расстегнул пальто, Ким увидел узкое бледное лицо, острые скулы, глаза-щёлочки и спокойную, почти ленивую улыбку. Мин Юнги.       – Здравствуйте, – сказал Тэхён, кивая.       – Доброго вечера. А вы, значит, тот самый сосед-дизайнер, который спас статью про библиотеки, – Юнги снял обувь, аккуратно поставил ботинки в угол. – Чонгук о вас хорошо отзывается.       – Не ожидал услышать, – Тэ покосился на Гука. Тот смотрел в пол, уши у него горели.       – Я только хорошее говорю вообще-то, – буркнул Чонгук. — Ладно, проходите на кухню. Чайник уже вскипел? – это уже Тэхёну.       – Думаю да, я ставил после твоего сообщения.       Они переместились на кухню, небольшую, но уютную, с жёлтым светом подсветки. Мин сел на свободный стул. Огляделся.       – Старенький гарнитур, – заметил он без осуждения. – Я первое время так же жил.      – Это хен за порядком следит, – Гук поставил перед редактором чашку с чёрным чаем. – Я больше по творческому беспорядку.       – Это мне известно не понаслышке, – Юнги глянул на стопку бумаг, которую лежала на подоконнике. – А вы чем занимаетесь точно? Чон говорил, что дизайн.       – Айдентика, логотипы, иногда вёрстка, – Тэхён присел напротив, сложив руки на столе. – Сейчас делаю дизайн для сети кофеен. Заказчик никак не утвердит цвет кофейной пенки.       Юнги усмехнулся.       – Знакомая боль. У нас в редакции тоже «утвердить не можем», только про заголовки. – Он отхлебнул чай, поморщился. – Слишком сладко.       – Это к Гуку вопросы, – быстро сказал Тэхён. – Я пью без сахара, да и спросил бы.      – Я запомнил, – пробормотал парень и забрал чашку, чтобы перелить чай в другую, добавив кипятка.       Пока он возился, Юнги разглядывал кухню: кружки на полке, магниты и наклейка на холодильнике с надписями «Сеул – любовь моя» и «Выключи свет, деньги не резиновые». Взгляд его задержался на двух одинаковых синих кружках.       – Парные? – Обратился к Киму.       – Разбилась одна, пришлось купить новую, увидел по скидке, решил взять набором. Потому скорее нет, чем да.       – А. Понял.       Чонгук развернулся, поставил перед редактором новую чашку, сам сел рядом с Тэ, вытаскивая из упаковки печенье. Тэхён заметил, как редактор периодически переводит внимательный и заинтересованный взгляд с него на Гука и обратно. Неловко.       – Слушайте, – сказал Юнги, – а не хотите поработать на нас? Не как штатный дизайнер, но иногда, в качестве подработки. Иллюстрации к статьям, инфографика. Я видел ваши работы через Чонгука, он показывал некоторые, – мужчина кивнул в сторону парня. – Мне понравилось.       Тэхён удивился. Он не знал, что Гук показывает его работы кому-то.       – Я подумаю, – ответил неловко, переведя взгляд в сторону. – Спасибо.       – Не думайте долго. Нам иногда и впрямь необходим дополнительный работник из-за завалов.       Юнги допил чай, посмотрел на свои часы – старые, с кожаным ремешком, – и встал.       – Мне пора. Спасибо за чай. – Он надел пальто, намотал шарф, напоследок глянул на себя в зеркало. В дверях обернулся к Киму: – Присматривайте за ним, – он кивнул в сторону кухни, где Гук убирал со стола лишнее. – Он иногда забывает, что у людей должны быть выходные и перерабатывает.       – А вы? – неожиданно для себя спросил Тэ. – Кто за вами присматривает?       Редактор посмотрел на него чуть удивленным взглядом, потом уголок его губ чуть приподнялся.       – Есть кое-кто. Но иногда надо развеяться после работы, потому и подкидываю сотрудников до дома, да в гости заглядываю. Хорошего вечера.       Он вышел. Чонгук проводил его до машины и вернулся через несколько минут. Тэ на тот момент уже вернулся в гостиную, однако работать не продолжил.       – Ну как? – Чон присаживается рядом, потирая затылок. – Не очень неловко?      – Нормально. Он…Интересный.       – Юнги-хён строгий, но справедливый. И если он предложил работу, то серьёзно.      – Ты ему мои работы показывал?       Чонгук замер. Промолчал пару секунд, тут же отведя взгляд в сторону. Наверное, все-таки не стоило.       – Один раз. Я листал материалы в галерее и случайно открыл фотку с твоим дизайном. – Сразу посмотрел на него, – ну, тот, который ты разрешил тогда сфоткать. А дальше он сам спросил, кто делал, я и ответил.       – Гук…       – Извини, не подумал. Просто… Ну, я гордился, что знаю такого дизайнера.       Тэхён хотел сказать что-то строгое, но не смог. «Гордился». Это слово застряло в голове и не выходило.       – Ладно. В следующий раз хотя бы спрашивай.       – Хорошо, – Гук виновато улыбнулся, следом чуть придвинувшись. – А ты что скажешь насчёт работы?       – Подумаю. А теперь иди к себе, уже поздно.       – Спокойной ночи, хён.       – Спокойной ночи.       Хотелось добавить что-то ещё. Наверное, стоило придумать какое-нибудь прозвище для Чона. Этим мужчина ещё займется. А пока, Тэхён остался один в гостиной. Он выключил напольную лампу, выглянул в окно – на улице моросил дождь. Стоял тёмный сеульский вечер. Свет, исходящий от уличных фонарей, рассеивался и падал на небольшие лужи. Ким думал о Мин Юнги, о его глазах – усталых, но цепких. О том, что этот человек, кажется, довольно интересным. И о том, что Чонгук его кому-то показывает. Гордится.       Мужчина не знал, что делать с этим знанием. Но внутри стало тепло – как после чая с имбирём.

***

      Примерно через неделю после того ночного разговора о библиотеках случился вечер, который Тэхён потом вспоминал часто – вытаскивал из памяти, как старую фотографию, и разглядывал каждую деталь.       За окном лил дождь – не просто моросил, а хлестал сплошной стеной, и капли барабанили по жестяному отливу с такой силой, что казалось, будто кто-то рассыпает горох по металлическому подносу. Ветер раскачивал ветки тополей, и их тени метались по шторе. В квартире было тепло благодаря теплым полам – ондоль. Чонгук то сидел в гостиной на полу, скрестив ноги, и перебирал какие-то старые вещи, найденные в антресолях, то вновь уходил в кладовку за ещё одной коробкой.       – Смотри, что я нашёл, – сказал он и протянул Тэхёну гитару.       Инструмент был старый, видавший виды: дека исцарапана, лак потрескался, на корпусе – след от давно отодранной наклейки и фломастерная надпись «Youth», уже почти стёртая. Одна струна была порвана и свёрнута в спираль.       – Откуда это? – спросил мужчина, принимая гитару и рассматривая её.       – Хозяйская, видимо. А может, кто-то из других жильцов оставил. – Парень садится рядом, – я немного умею играть. Точнее, умел. Лет в пятнадцать выучил несколько аккордов, чтобы перед девушкой покрасоваться. Потом бросил.       – А сейчас вспомнишь?       – Попробую. Только ты не смейся.       – Не буду.       Ким взял в свои руки планшет вновь и вернулся к работе. Чонгук взял гитару, покрутил колки, настраивая, хотя с порванной струной это было почти безнадёжно. Потом сел поудобнее, пристроил гитару на колене и начал перебирать струны. Сначала звук был рваный, неуверенный – пальцы соскальзывали, аккорды звучали неверно. Он хмурился, закусывал губу, тихо ругался сквозь зубы. Потом вдруг пальцы вспомнили движения, и полилась мелодия – простая, чуть грустная, что-то из инди-рока, что Тэ вроде бы слышал когда-то по радио. Чон играл, однако, смотрел он не на струны, а куда-то в сторону окна.       Теперь Тэхён отложил планшет и слушал, откинувшись на спинку дивана. Свет от напольной лампы падал на Гука, выхватывая из полумрака его профиль – линию носа, изгиб губ, тень от ресниц. Ким смотрел на Чонгука и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, которую он носил в себе постоянно, сам того не замечая. Ему не нужно было никуда бежать, не нужно было отвечать на письма, править макеты, думать о дедлайнах. Можно было просто сидеть и слушать.       Когда парень доиграл и поднял глаза, Тэ медленно чуть неуверенно похлопал в ладоши.       – Ну как? – спросил Чонгук, его уши порозовели, а на губах появилась смущённая улыбка.       – Ты сфальшивил в двух местах. – Мужчина улыбнулся.       – Вот блин! Я же просил не смеяться!       – Я и не смеюсь. Пусть и сфальшивил, но было красиво. Сыграй ещё.       Чон вздохнул, но было видно, что ему приятно. Парень снова склонился над гитарой, снова что-то подкрутил и заиграл – на этот раз другую мелодию, более спокойную, похожую на колыбельную. Ким закрыл глаза, и музыка заполнила гостиную, смешиваясь с шумом дождя. Он поймал себя на мысли, что мог бы сидеть так вечность. Слушать, как дождь барабанит по жести, как струны вибрируют под чужими пальцами, как где-то на кухне тихо гудит холодильник. Это было странное, забытое чувство – чувство покоя, которое он не испытывал уж очень, очень давно.       Когда Чонгук закончил играть, он не стал спрашивать, как вышло в этот раз. Просто поставил гитару у стены и вернулся на свой конец дивана, поджав ноги. Они помолчали. Дождь за окном начал стихать, переходя в мерную морось.       – А кто автор? – спросил Тэхён. — Ну, у второй. Я подобного не слышал.       – Моя, – Чонгук взглянул на него и почему-то смутился. – Раньше, когда нервничал, сочинял. У меня их много, но они все недоделанные. Ну, баловался, в общем.       – А слова есть?       – Есть. Только они дурацкие.       – Спой. – Тэхен явно заинтересовался, сев прямо.       – Нет, – Чонгук замотал головой и даже выставил вперёд ладони, защищаясь. – Я не пою при людях. У меня голос как у вороны.       – У ворон красивые голоса.       – Угу, особенно когда они в пять утра под окном. Нет, правда, не проси. Я не стану.       Ким не настаивал. Но что-то в этом отказе заставило его улыбнуться вновь.

***

      Через несколько дней Тэхён случайно все-таки стал свидетелем того, как Чон поёт. Это было днём, когда он не ждал его дома. Тэ работал в гостиной, на столе перед ним были разложены распечатки, и он перебирал их, прикидывая цветовые сочетания. Входная дверь хлопнула, шаги прошлёпали в коридоре, звякнули ключи, брошенные на тумбочку. Гук, не заметив мужчину, прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана и начал напевать. Сначала тихо, едва слышно, потом чуть громче. Голос у него оказался вовсе не «как у вороны», а приятный. Занимался вокалом? Мелодия была та самая, из дождливого вечера. И у неё действительно были слова – простые, немного наивные, про осень, про пустые улицы, про влюбленность.       Ким замер. Ему вдруг стало неловко от мысли, что он подслушивает. Но он не мог заставить себя покинуть гостиную и показаться на глаза, ведь это было бы ещё более неловко. Поэтому он сидел, боясь пошевелиться, и слушал. А потом студент вышел из кухни с кружкой и увидел его. Он замер на полушаге, и краска медленно залила его лицо от шеи до корней волос.       – Хён…Ты слышал, – сказал он не вопросом, а утверждением.       – Немного, – почти честно признался Тэхён. – Красивая песня. И голос не вороний.      – Я думал, тебя нет дома, – Чонгук поставил кружку на стол, и рука его чуть дрогнула. – Ты что, специально прятался?       – Нет, я работал. А ты просто не заметил.       Чон закрыл лицо ладонью, потом убрал её и выдохнул.       – Ладно. Проехали.       – И я все-еще помню, как ты говорил о том, что поешь в душе. Ни разу не слышал.      – Ну… Возможно, из-за музыки. Знаешь ведь, что я часто включаю.       Гук посмотрел на него и неловко улыбнулся, пожав плечами. А Тэ потом ещё несколько дней мысленно возвращался к этой песне, прокручивал в голове обрывки слов и мелодию.

***

      Следующие недели текли плавно. Тэхён начал замечать то, на что раньше не обращал внимания. Его сознание, привыкшее фиксировать визуальные детали – тени, цвета, пропорции – вдруг переключилось на детали другого рода. На Чонгука. На его привычки, его жизнь, его присутствие.       Он заметил, что парень всегда ставит кружку на одно и то же место – слева от ноутбука, на расстоянии вытянутой руки, так, чтобы можно было достать, не глядя. Что он не любит громкие оповещения на телефоне и всегда держит его на вибрации, отчего гаджет временами принимается жужжать, как рассерженный шмель, и елозить по столу. Что, когда нервничает перед сдачей статьи или после разговора с мамой, накручивает на палец прядь волос у виска и слегка тянет её. Что он слушает музыку без наушников, только когда в хорошем настроении, из-за двери доносится приглушённый бит и иногда его собственный голос, мурлыкающий мелодию. Что он ест яблоки целиком, вместе с огрызком, оставляя только хвостик. Что, задумавшись, он рисует на полях ежедневника крошечных драконов – с крыльями и смешными мордами. Эти драконы уже были повсюду: на газетах, на черновиках статей, даже на клочке бумаги, приклеенном к холодильнику рядом с запиской «купить молоко».       Ким все чаще начал оставлять дверь в свою комнату приоткрытой, под предлогом духоты. На самом деле ему нравилось слышать, как Чон «существует» в квартире. Его шаги, звон посуды, негромкое бормотание, когда он разговаривает по телефону на кухне (голос у него тогда становился чуть выше, почти мальчишеским). Это давало чувство комфорта, которое Тэ не испытывал уже много лет. Как белый шум. Как подкаст на ночь — только лучше, потому что живой.       Утром, в субботу, мужчина вышел в гостиную и застал Чонгука спящим на диване. Видимо, тот вчера допоздна работал над срочной статьёй и не дошёл до своей комнаты – просто вырубился там, где сидел. Он лежал, свернувшись калачиком, под тем самым клетчатым пледом, который они обычно кидали на спинку дивана, а одна нога в полосатом носке свисала. Лицо его было расслабленным, по-детски беззащитным: рот приоткрыт, на щеке – красный след от диванной подушки, ресницы чуть подрагивали. Он дышал ровно и тихо, и в утреннем свете, падавшем из окна, его кожа казалась золотистой.       Тэхён остановился в дверях и несколько секунд просто смотрел. А потом поймал себя на мысли, что хочет поправить плед, укрыть эту торчащую ногу, чтобы не мёрзла. Он уже протянул руку, но одёрнул себя: «Что за глупости». Развернулся и ушёл на кухню. Но мысль осталась. И когда он варил кофе, представляя, как Гук проснётся, потянется и поймёт, что кто-то укрыл его, Ким почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не больно. Сладко.             К ноябрю стало еще холоднее. Листья ещё не облетели, но успели окраситься в привычные осенние оттенки. Ким, работая за столом, заматывался в плед и грел руки о кружку с чаем – теперь уже не только чёрным, но и с имбирём, который Чонгук притащил с рынка, заодно купив пакет мандаринов и хурму. Хурма была вяжущей, но Гук сказал: «Ничего, зато полезно». Помимо этого, Чон, в свою очередь, приволок откуда-то маленький обогреватель, который с тихим гулом гонял тёплый воздух по гостиной. Так выходило дешевле, чем постоянно выкручивать ондоль. По вечерам они сидели вдвоём, придвинувшись поближе, иногда почти касаясь плечами.       Их разговоры становились всё длиннее, а молчание – всё уютнее. Ким поймал себя на том, что ждёт этих вечеров – тех моментов, когда Чон возвращается домой, когда слышен звук ключа в замке, когда на кухне закипает чайник. Что, просыпаясь утром, он первым делом прислушивается – не шагает ли Гук по своей комнате, не скрипит ли половица у окна? Что, работая над макетом, он иногда отвлекается и смотрит на дверь: скоро ли? Это было ново. Это было непривычно. И это было – он не хотел себе в этом признаваться, но где-то глубоко внутри уже знал – начало чего-то важного. Чего-то, что пугало и манило одновременно.       Вечером, перед сном, Тэ стоял у окна в своей комнате и смотрел, как с дерева срывается листок. В соседней комнате скрипнула половица – Чонгук прошёл к шкафу, потом обратно – и наступила тишина. Но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена присутствием. Мужчина стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и вдруг понял: он больше не хочет засыпать под подкасты. Ему хочется засыпать под этот скрип. Под этот живой и настоящий звук чужой жизни за стеной.       Он отошёл от окна, лёг в постель и не стал вставлять наушник. Просто закрыл глаза и прислушался. За стеной было тихо – Чон, видимо, уже спал. Но в самой тишине теперь ощущалось что-то новое. И Тэ, засыпая, улыбался, сам не зная чему.