Весенние сборы

Конец учебного года подобрался к десятиклассникам незаметно; так же незаметно, как и прошли последние ненавистные аттестации, как контроль старших постепенно сбавил обороты, а на улицах всё чаще стали слышны рассчастливые возгласы детей, радующихся скоро начавшимся каникулам. Какую-то неделю назад субботником закончился последний учебный день, завершив собой ту неделю, когда школьный устав уже не имел ни над кем настоящей власти, когда все долги закрыты, а на душе так беззаботно спокойно, что очередной день за партой казался не больше чем глупой формальностью. В такое время хотелось только в припрыжку бежать по улице, радуясь истинно греющим лучам солнца и сонно расцветающей за окном природе, когда воздух наполнялся запахом свежей листвы, однако... В этом году бесчисленные контрольные стали далеко не последним испытанием на пути к долгожданному лету... Военные сборы. Воистину бессмысленное и беспощадное мероприятие, заключающее в себе, как казалось Достоевскому, лишь монотонное выполнение однотипных действий, да и ещё на протяжении целых восьми часов, которые он, если бы захотел, мог бы потратить на куда более полезные занятия. Уже не говоря о том, что в заточении бедных подростков держали до истечения последней минуты, пока на улице погода располагала к насыщенным пешим прогулкам, которых так не хватало после зимнего холода... По крайней мере, так было в первые три дня, когда дело не заходило дальше разбирания автоматов и изматывающих тренировок, которые ещё долго давали о себе знать невозможностью ступить и шагу без тянущей боли в мышцах. Развлекали себя чем могли; Коля Гоголь, его давний друг и своеобразная пиявка, прилепившаяся к нему давно и уже надолго, иногда занимался складыванием бумажных корабликов и другими видами творческой деятельности, но в основном подбивал своих совзводников на различного рода авантюры по типу "а что если всем вместе забраться на крышу через чердак??" или "давайте сделаем канат из формы и сбежим через окно на улицу!!", однако провернуть удавалось лишь самые безобидные из них... К тому же, такие грубые нарушения неизбежно карались штрафами в виде отжиманий, количество который варьировалось в зависимости от тяжести проступка. Однако же, таким наказаниям пока подвергался только Гоголь, несмотря на то, что Федя очень даже часто оказывал содействие в его инициативах, чем первый был почти обижен. Николай, в отличие от менее оптимистично заряженного друга, и правда наслаждался временем, проведённым здесь. Не то чтобы ему нравился строй или был интересен порядок сборки железной рухляди, зачем-то имеющей фамилию - нет, совсем нет.. Это была отличная возможность подебоширить в том месте, где тебя никто даже в лицо не знает... Да, в чужой школе, да, с кураторами, имеющими явные милитаристские замашки наряду с вечным запахом перегара и табака, с глупыми мелочными правилами, за несоблюдение которых остальной взвод по-хорошему должен был побить тебя по лбу ложкой... Зато во всём этом было что-то новое и неизведанное, и эту неизведанность он разделял с самым близким своим человеком. А большего для счастья такого наивного, разморённого весной Коли Гоголя и не нужно было. Сегодня же очередной, и, к великому счастью Фёдора, последний день таковых пыток медленно подходил к концу. Солнце уже пребывало в зените где-то за окном, превращая тесную лестницу, зачем-то покрашенную в зеленый цвет, в своего рода общественную парилку. Впереди значилась, кажется, пара-тройка лекций, на которых отлынивать и втихую играть в морской бой на задней парте, а потом ругаться из-за того, что Коля мухлюет, переставляя катеры, труда не составляло при везении с педагогом... А значит, можно и не спешить. - Ну и что ты, дед? Плетёшься? - Запыхавшись, Николай поднялся на ещё одну бетонную ступеньку выше, в который раз оборачиваясь на своего отстающего спутника. - А у тебя ещё есть силы шутить? - Фёдор остановился и оперся на холодные перила, чтобы перевести дух. Коля лишь насмешливо гыгыкнул откуда-то сверху. - В отличие от тебя!~ - Протянул он и вдруг наклонился ближе, протягивая свои ладони, будто те были спасательными канатами. - Давай, иди сюда... Достоевский, тяжело опершийся на перила, дабы не давить всем весом на адски болящие ноги, протянутой руки не принял, и вместо этого только шлёпнул друга по ладони, однако всё равно был любезно втянут на последнюю ступеньку за оба запястья. В потоке остальных ребят Коля потянул друга на себя с чуть большей силой и будто бы игриво, зачем-то сымитировав короткую борьбу, одновременно с этим издав хихикающий звук, больше похожий на собачий скулёж. - Руки мне не поотрывай, дурак... Со стороны Коли послышалось тихое и даже задумчивое "мгм", после которого последовала недолгая тишина, прервавшаяся только тогда, когда юноши оказались в коридоре. - Федь. - М? - У нас там расписание изменили походу.. - Опять? - Ага... - И куда сейчас? - Туда, куда ты не захочешь идти... Между ними, толкнув Колю плечом, пробежала пара ребят, шурша сменными пакетами, и Гоголь, проследив за ними взглядом, с нарастающей недоброй улыбкой хитро глянул в сторону друга, уже намереваясь что-то сказать, однако слова и не понадобились; Фёдор обломил идею на корню. - Мы не будем прогуливать занятия, Николай. - Это ещё почему?! В последний день можно же наверное? - Тебя уже видели, Коль. И меня видели. Напомни, что случилось, когда ты закрылся в санузле вместо лекции? - ... Эээ.. Уголки губ у Гоголя нервно приподнялись. Федя, всё же, прав. Ещё раз читать устав, параллельно стоя в планке, да ещё и втягивать в это своего уже разваливающегося друга, не очень-то и хотелось. Но попробовать-то можно? - Знаешь, мне та-ак лениво туда идти... И ты ведь устал..? Может быть, мы всё-таки... - Потом сам будешь жаловаться на больные руки. Идём. *** В просторном, залитом солнцем физкультурном зале пахло нагретым деревом и свежей краской. Не стоит упоминать, что пойти заставили всех - учитель физкультуры, имени которого никто так и не запомнил, оказался на удивление мелочным человеком для педагога, отработавшего добрые десять лет на одном месте, поэтому разысканы и приведены в зал были даже самые заядлые прогульщики... - А может отсидимся, а? Ну Федь... - До последнего упирался Николай, встряв в выходе из раздевалки и оборачиваясь на ровесника через плечо и с толикой обеспокоенности глядя на него.. - Скажешь, что у тебя живот болит, или ещё что-нибудь... Я просто от других ребят слышал, что сегодня будет что-то... - Ты думаешь, я не слышал? И с этим отсиживаться ты как собрался? - Достоевский толкнул друга между лопаток. - Иди давай. Schneller, shneller... - Ты- Хватит меня как скотину подгонять! Так или иначе, сопротивление Николаю никак не помогло, и вскоре они оба оказались в строю, вытянутые по струнке под чутким взором преподавателя. Собственное чутьё и предупреждения остальных вовсе не обманули - их нынешний куратор, с едкой улыбкой предвкушения на своих губах, не помедлил с тем, чтобы объявить своим подопечным о отработке... Ближней борьбы. Конечно же, Гоголь незамедлительно вызвался партнёром к Феде, и вовсе не из праздной привычки к постоянному пребыванию вместе. Просто по какой-то причине он был уверен, что из всех ребят поддаваться этому уточнённому, не привыкшему к нагрузкам юноше решит только он. Уж очень не хотелось, чтобы Федя потом лежал пластом дома больше дней, чем нужно; на лето было слишком много планов, чтобы проводить их, отлёживаясь перед вентилятором... - А могли бы сейчас мирно покуривать у окошечка... - Жалобно протянул Гоголь, встав на мат напротив друга и покачиваясь с носка на пятку. - ... Да ещё и подзатыльники получать... Вот сказка. Достоевский тяжело пропустил жаркий воздух через лёгкие, едва выдавая лёгкое волнение. Здесь, в просторном и светлом зале ему, привыкшему к работе сидячей и уединённой, находиться было совсем непривычно, а потому ни о какой боевой стойке в его случае и говорить не стоит; Фёдор разве что чуть согнул ноги в коленях, однако это заставило его чуть больше походить на букву зю.. И почему-то из массивной колонки слишком уж знакомые ноты... "Белые розы". Причем здесь "Белые розы"? Однако же Николаю, судя по его удивленно-довольной гримасе, мотив понравился.. Собравшись с силами, да и видя, что на остальных матах ожесточенные схватки уже давно были начаты, Фёдор обреченно опустил руки. Придётся же когда-нибудь начать.. - Приступай. Николай потупил взгляд, но шагнул ближе, готовый сцепиться. - Почему не ты первый? - Ты... более предсказуем. Начинай уже. Николай спорить с лаконичным объяснением друга не стал. Вместо этого он подался вперед и навалился, сцепив их руки, заставив Фёдора упереться в мат ногами и отчаянно пытаться пересилить своего более высокого ровесника, который, впрочем, даже поддаваясь, был слишком тяжел для того, чтобы сдвинуть его с места.. Очевидно, по силе Фёдор проигрывал, а потому, высвободив руку, найдя нужный рычаг в виде Колиного локтя и елко ухмыльнувшись Коле в лицо, Достоевский сумел вывести его из равновесия, наблюдая, как за секунду на в глазах Коли азарт сменяется легким шоком, а затем... Азарт загорается с двойной силой, когда он, посмеиваясь, поднимается, чтобы снова начать кошмарить друга... А музыка всё не прекращалась, и классический мотив золотых восьмидесятых теперь активно сопровождал их жалкое копошение... *** Ненавистный урок прошел быстрее, чем они могли ожидать, а Фёдор, несмотря на свою нелюбовь к активности, а уж тем более - к бессмысленной борьбе, справлялся, к удивлению Николая, весьма хорошо, хотя с большей вероятностью со стороны они выглядели как два вялых жука, один из которых изредка опрокидывает второго брюшком вверх... Что уж говорить про то, что Достоевский и правда иногда оказывался в воздухе, когда Гоголь, стараясь применять самые "безобидные" приёмы, укладывал его на мат через прогиб. Несомненно, вся их борьба оказалась не больше чем имитацией бурной деятельности, мало чем отличающейся от обычных Колиных выходок, к тому же... Как нелепо и как глупо было бороться под Шатунова... Когда всех распустили и раздевалка опустела, из злополучного зала они вдвоём вышли самыми последними. Просторный, безлюдный коридор встретил их обволакивающей тишиной, пока с лестницы эхом уже раздавался топот остальных. Николай плёлся совсем рядом, иногда сталкиваясь с Федей плечами, почему-то растеряв свою привычную энергичность, дыша глубоко, запоминая едкий запах краски и жаркой пыли... Достоевский, опередив Колю, прошел к настежь открытому окну, опираясь локтями о высокий подоконник, подставляя солнцу и встречному ветру усталое лицо, щурясь встречным лучам, разливающимся теплом по розоватым щекам. Вдох прохладного ветра остудил разгоряченные легкие, а испарина на лбу под небрежно растрёпанной челкой постепенно исчезала. Гоголь оказался рядом совсем скоро. Он не совсем понимал, что именно он делает. Просто... Фёдор выглядел по-настоящему счастливым сейчас. Хоть и уставшим... Он потянулся к родному лицу, убирая черные локоны. Руки еще дрожали от легкого мандража. - Лохматый. Глядя на него, такого умиротворенного, расслабленного, Николай мог позволить себе оставить свой взор на друге дольше, чем обычно, рассматривая, как свет ползёт по горбинке носа, как играет в тёмных волосах, прячась среди прядей... Этому тихому, нежному взгляду, от которого в груди возникало незнакомое, но давно таящееся греющее чувство, Гоголь мог позволить быть только сейчас. Только тогда, когда нет никого, кроме них двоих. Их двоих и Колиных сомнений, всецело поглощенных красотой момента... - Давай побудем так ещё немного...