Сделка с дьяволом

Люциус лежал в грязи, придавленный тушей гарпии, и думал о том, что сегодня ему особенно везёт. Из всех мест, где можно истекать кровью, он выбрал самое живописное: поле, усеянное трупами, мокрая трава холодила щёки, небо нависало свинцовой плитой. Идеальная открытка для тех, кто хотел бы поздравить его со скорой кончиной. «С днём рождения, Люциус. Ты всё ещё не умер. Процесс идёт по плану. Так держать». Он дёрнулся — и пожалел. Суставы взвыли раскалёнными углями. Колотые раны на боках пульсировали в такт сердцу, и каждая новая капля, покидавшая тело, отстукивала в висках тихий, равнодушный ритм: ещё-одна, ещё-одна. Рядом хрипел волк. Люциус повернул голову — насколько позволила сломанная ключица — и увидел серый бок, вздымающийся всё реже. Их было семеро. Все из одного помёта. Все подписали контракт с ним по глупости или отчаянию. Теперь пятеро лежали неподвижно, и от них пахло железом и смертью. — Простите, — выдохнул Люциус. Волк не ответил. Волки вообще редко прощают. Он уставился в небо. Там, за тучами, болтались куски его души, как доли в обанкротившемся деле. Один демон забрал память о матери — теперь он помнил только тепло её рук, но не лицо. Другой выменял слёзы, и иногда Люциусу казалось, что это был самый выгодный контракт: слёзы всё равно не спасли бы. Третий — кицуне с горящими глазами — заполучил его левый глаз в обмен на жизнь. Тогда, в подвале контрабандистов, когда нож уже касался горла, Люциус был готов отдать что угодно. Хоть член свой отрежь, лишь бы выжить. Кицуне выбрал глаз. С тех пор Люциус носил повязку и научился щуриться так, чтобы никто не видел пустоту под ней. Люциус был костяной бабочкой. Редкий экземпляр. Его плоть манила нечисть, а кровь — зельеваров. «Все норовят откусить от меня кусок», — подумал он. «Вот такой конец, — усмехнулся он про себя. — Для злобного тёмного заклинателя, который продавал себя по кускам. Быть сожранным заживо в вонючей яме среди трупов. Отец бы гордился». Из леса донеслось шарканье. Что-то тяжёлое волочило брюхо по земле. Люциус прикрыл глаза. Слух обострился — последний дар умирающего: ты слышишь каждую травинку, каждый хрип, каждый удар сердца, который замедляется, как старые часы. «Пусть начнут с головы, — попросил он. — Перегрызут шею. Я хотя бы не буду чувствовать, как меня жрут». Рык приблизился. Зловонное дыхание ударило в лицо — тухлое мясо, гнилая слюна, что-то древнее и голодное. Клыки раскрылись над его горлом. Люциус не дрожал. Только смотрел в жёлтые глаза монстра и ждал. «Ну давай. Чего ты ждёшь?» Вместо укуса — скулёж. Вместо боли — топот. Монстр взвыл и откатился в сторону, и вслед за этим Люциус услышал треск — мокрая ветка в костре. Запахло палёной шерстью. Кто-то дышал над ним — ровно, спокойно. Не как монстр. Не как человек. Он приоткрыл глаза. Над ним стоял ангел. Белые волосы струились по плечам, лицо — гладкое, чистое, как статуя в заброшенном храме. Глаза карие, тёплые. Ни осуждения, ни страха, ни брезгливости — ничего из того, к чему привык Люциус. Просто свет. Просто тишина. «Я умер, — понял он. — Наконец-то. Ангел пришёл за мной». — Ангел… — выдохнул он пересохшими губами. — Ты пришёл за мной? — Пф, ишь возомнил. Много о себе думаешь, дьявольская подстилка. Грубый голос ударил сбоку. Только тогда Люциус заметил второго — огромного воина со светлыми взлохмаченными волосами, будто он только что вылез из драки. Глаза горели алым. На поясе висел меч, который Люциус узнал бы из тысяч: тот самый клинок, что питается огнём и визжит, входя в плоть. — Тише, тише, — сказал ангел и опустился на колени прямо в грязь. Его рука легла на грудь Люциуса — туда, где рёбра проступали сквозь кожу. Ладонь была прохладной, и от неё расходилось странное тепло. — Всё хорошо. Я тебе помогу. — Мне нечем заплатить, — прошептал Люциус и попытался оттолкнуть его. Пальцы лишь слабо царапнули запястье ангела, как умирающий котёнок. — Ничего, — голос ангела был ровным, как будто он успокаивал ребёнка, который боится темноты. — Мне ничего не нужно от тебя. «Врёшь, — хотел сказать Люциус. — Все хотят. Все берут. Ты просто ещё не знаешь, чего попросишь». Но веки тяжелели. Где-то далеко кричали монстры, и воин с алыми глазами сжигал их дотла. А ангел всё ещё держал руку на его груди, и это было единственное тёплое пятно во всём мире. Улыбка — горькая, кривая, не привычная — коснулась его губ. — Спасибо, — выдохнул Люциус. И провалился в темноту. --- Очнулся он от пинка. — Вставай давай. Нечего койку занимать. Чья-то рука схватила его за ворот, приподняла, как мешок, и скинула на землю. Люциус ударился плечом о грязный пол и зашипел — боль вернулась, но уже не та, адская. Ноющая. Терпимая. «Жив. Снова». Огромный бугай со светлыми волосами — тот самый — уже укладывал на освободившуюся койку другого раненого. Даже не взглянул на Люциуса. Только бросил через плечо: — Пришёл в себя? Отродье демонское. Вали отсюда. Люциус поднялся. Тело не слушалось — будто внутри набили мокрой ваты. Он провёл рукой по груди. Раны затянулись. Под пальцами — гладкая кожа, только тонкие розовые шрамы. «Ангел. Не приснился». — Тот человек, — голос вышел хриплым, будто он неделю молчал. — Что спас меня… Кто он? Воин застыл. Лицо его превратилось в маску ярости — такой, что Люциус на секунду поверил: сейчас его сожгут на месте. — Даже думать о нём не смей, — прорычал воин. — Попробуй только приблизиться — и я тебя спалю. Воздух вокруг него нагрелся, задрожал. — Слыыышал, — Люциус поднял руки. — Не надо кричать. Я ухожу. Он не спорил. Берсерки не слушают доводов, а этот пах так, будто убивал демонов для забавы. Люциус выбрался из палатки — и остановился. Лагерь тонул в грязи и крови. Раненые лежали повсюду, стонали, звали матерей, которых уже не было. Кто-то плакал в голос. Кто-то молча смотрел в небо. Люциус пробился к шатру капитана — мужчина с сединой на висках, с мечом, который видел больше битв, чем Люциус контрактов. Капитан поднял на него тяжёлый взгляд. — Докладывай. Люциус рассказал. Коротко. Сухо. Гарпий было втрое больше, чем в разведке. Они ждали в засаде. Волки дрались до последнего. Он сам — тоже. Потом силы кончились. — Гнездо уничтожено. Гарпии больше нет. Капитан молчал. Разглядывал его — бледное лицо, повязку на левом глазу (Люциус успел натянуть её, прежде чем выйти к людям), высокий воротник, плотные перчатки. Всё, что скрывало то, что не должно быть видно. — Король тебя прислал? — Да. — Тогда докладывай ему. Люциус кивнул и развернулся. Сделал два шага — и замер. Белые волосы. Они мелькнули между палатками — длинные, перехваченные голубой лентой, почти светящиеся в сером сумраке. Сердце пропустило удар, а потом забилось так часто, что заныло в груди. «Ангел». Он двинулся следом, сам не понимая зачем. Ноги несли его между палатками, мимо раненых, мимо костров. Кто-то косился на него с подозрением, но он не замечал. — Селестин, спасибо, что выручил. Без тебя не знаю… — Ничего, капитан. Это моя работа. Люциус остановился в десяти шагах. Ангел — Селестин — стоял к нему боком, разговаривал с капитаном. Светлая рубашка, тёмные штаны, сапоги выше колена. Поверх — лёгкий камзол с тремя чёрными полосами. Меч без лезвия на поясе. Усталая, но тёплая улыбка, от которой у Люциуса перехватило дыхание. «Красивый, — подумал он отстранённо. — Как картинка из книжки». «Я тебя знаю. Не помню где, но знаю». — Эй, отродье! Кулак прилетел в челюсть. Люциус не успел среагировать — мир кувыркнулся, он упал, приложившись плечом, и почувствовал, как из разбитой губы течёт кровь. Над ним навис Кассиан. Меч уже горел алым. — Я тебе что сказал? Не смей приближаться к нему! — Кассиан! Убери оружие! Голос Селестина — властный, резкий. Никакой прежней мягкости. Командирские нотки. Кассиан замер. Пламя погасло. Он нехотя опустил клинок, но взгляд остался убийственным. — Убирайся, — бросил он Люциусу. А потом обернулся к Селестину, и голос его вдруг стал тихим, почти виноватым: — Прости, любимый. Этот так на тебя глазел. «Любимый». Люциус поднялся. Спина болела, челюсть ныла, из губы капала кровь. Он вытер её тыльной стороной ладони — ткань перчатки впитала красное, не пропустив к коже. Слизнул с губ — солёную, медную, привычную. — Я ухожу, — сказал он. Ни к кому конкретно. И пошёл, не оглядываясь. Спиной чувствовал, как Кассиан сверлит его взглядом. Как Селестин — возможно — смотрит ему вслед. «Они вместе. Ну конечно». Он вышел из лагеря, ступил на серое поле под серым небом. Ветер трепал полы плаща, забирался под воротник, щекотал шею — но не находил ни кусочка открытой кожи. — Волков жалко, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, равнодушно. — Хорошие были. И побрёл к замку. Один. Замок встретил его тишиной и сыростью. Он стоял на вершине холма, окутанный туманом, как старый больной зверь, — серый, облезлый, с провалившимися окнами-глазницами. Люциус шёл к нему, переставляя ноги по раскисшей земле, и каждый шаг отдавался в сломанной ключице тупой, ноющей болью. Волочил за собой плащ. Тяжёлый. Мокрый. Пропахший гарпией и собственной кровью. У ворот его встретили двое. Молодые волки — те, кто остался. Они выскочили из тумана, заскулили, заметались у ног. Тыкались мордами в колени, обнюхивали сапоги, искали знакомый запах тех, кто не вернулся. Не находили. — Нет их, — сказал Люциус. Голос прозвучал глухо. — Нет. Простите. Волки завыли — тонко, тоскливо, так, что у него внутри всё сжалось. Он не выдержал их глаз. Полоснул по запястью — привычным, отточенным движением — и подставил руку. Кровь закапала на землю, волки жадно припали к ней, и в этом хлюпающем звуке было что-то неправильное. Они не должны были так привыкать к его крови. Но привыкли. Замок внутри был пуст. Холодный. Каменный. Эхо шагов разбивалось о стены, и Люциус скинул плащ прямо у входа, не глядя, куда тот упал. Потом — оружие. Кинжалы, амулеты, пояс. Всё на пол. — Согрей мне ванну, — бросил он в пустоту. Перед ним проявился домовой — старый, морщинистый, с длинными усами, которые он вечно крутил в пальцах. Посмотрел на Люциуса, на грязь, на его осунувшееся лицо. — Давно тебя не было, — проворчал. — Думал, издох уже. — Я тоже думал, — сказал Люциус. И улыбнулся криво, через силу. — Но нет. Пришёл ещё тебя помучить. Домовой фыркнул и исчез. Люциус поднялся наверх. Сапоги оставляли на камнях грязные следы — чёрные, с красными прожилками. За спиной тянулся мокрый шлейф, как после улитки. Он не оглядывался. В ванной — пар, тепло. Домовой постарался. Люциус стянул с себя рубашку — ткань прилипла к ранам, пришлось отдирать с кожей. Зашипел, когда мокрая тряпка оторвалась от свежих рубцов. Потом штаны. Остался голый. Он не смотрел в зеркало. Сначала. Но когда проходил мимо, взгляд зацепился за отражение, и он замер. Там стоял кто-то чужой. Исхудавший, серый, с длинными чёрными патлами, которые висели сальными сосульками. Ребра проступали сквозь кожу, как клавиши старого пианино. На груди — тёмная печать, прямо напротив сердца. Руки в шрамах — старых и свежих, пересекающих запястья крест-накрест. Бёдра — в печатях. Лопатка — в печати. Под пупком — самая чёрная, самая страшная. «Ходячий скелет», — подумал он с отвращением. Рука сама потянулась к печати на груди. Пальцы коснулись кожи — холодной, как у мёртвого. Отец продал его сердце. Просто взял и продал. Ледяной меч для старшего сына — того, кто стал главой королевской гвардии, того, кого любили, того, кому прощали. А Люциусу осталась печать. И полгода. Всего полгода, чтобы найти способ выжить. «Нечего себя жалеть», — одёрнул он себя. Он залез в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но он не отодвинулся — наоборот, погрузился с головой, задержал дыхание, смотрел в мутную толщу, пока лёгкие не взорвались огнём. Вынырнул, хватая воздух. Потом мылся. Долго. Жёсткой мочалкой драл кожу, смывая гарпий, грязь, чужую кровь. Когда проходил по лопатке — там, где печать, — на секунду почудилось, что кто-то касается его затылка. Мать. Тёплые пальцы, нежные. Он замер, прислушиваясь к ощущению, но оно ушло. Потому что её не было. И он не помнил её лица. Демон, что забрал память, оставил только это: чувство чужого тепла, которое исчезало быстрее, чем успевало родиться. Люциус вытерся, накинул халат и пошёл в кабинет. Там было тесно — свитки, книги, амулеты на стенах, защитные печати на каждом углу. Даже нечисть не могла сунуться сюда. Он сел за стол. Достал бумагу, перо. Отчёт королю. Сухо, казённо: задание выполнено, гнездо уничтожено, потери — пять волков. Только цифры. Никаких «чуть не сдох». Никаких «мне страшно». Королю не нужны эмоции — королю нужны результаты. Перо скрипело, оставляя чёрные буквы на жёлтой бумаге. Люциус писал, и пальцы дрожали — не от холода, от усталости. Когда закончил, свернул свиток, запечатал воском. Вышел во двор — там ждал орёл. Дорогой. Настоящий королевский. Люциус привязал письмо к лапе, и птица взмыла в небо, растворившись в тумане. Только тогда он позволил себе выдохнуть. И в ту же секунду — вой. Чужой. Слишком близкий. Люциус рванул кинжал из рукава, но не успел — в голову прилетело что-то тяжёлое, и мир перевернулся. Мокрые камни, небо, чей-то сапог, снова камни. Тьма. Очнулся он на спине. Холодный камень под лопатками. Руки и ноги растянуты — верёвки впились в запястья. Во рту — кляп, влажный, пахнущий ржавчиной. Сердце колотилось где-то в горле. Над ним — тень. Человек в капюшоне стоял над алтарём и бормотал. Голос — сухой, быстрый, как у безумного проповедника. Свечи горели жёлтым, чадящим пламенем, от них пахло серой и старым жиром. «Призыв, — понял Люциус. — Он призывает демона. Это тот самый. Кому отец продал моё сердце». Он дёрнулся — бесполезно. Верёвки только глубже впились в кожу. Тень наклонилась. Рука в перчатке рванула рубашку на груди — ткань треснула, обнажая печать. И над ней сверкнул нож — длинный, кривой, с рифлёным лезвием. Люциус сжал пальцы. Впился ногтями в ладонь. Кровь — медная, горячая — потекла по руке, и он стал рисовать ею на камне. Быстро. Судорожно. Кто угодно, кто угодно, даже самый слабый демон, я отдам всё, что попросишь, только — только пусть я выживу. Нож вошёл в грудь. Люциус закричал — сквозь кляп, сквозь зубы — и выгнулся. Боль была нечеловеческой, она шла от печати, от сердца, оттуда, где продали его жизнь. Он чувствовал, как лезвие режет кожу, как кровь заливает грудь, как заклинатель ускоряет ритм, входя в экстаз. «Всё, — подумал он. — Видимо, это конец. Полгода оказались слишком щедрым сроком». Но свечи погасли. Тьма сгустилась — живая, горячая, голодная. Кто-то дышал в темноте. Тяжело, с присвистом. И заклинатель вдруг умолк, а потом его отшвырнуло в сторону — беззвучно, как куклу. — Что за чудный запах, — раздалось из мрака. Голос — низкий, текучий, как нефть. — Отчаяние. Смирение. Боль. И такая жажда жить. Шаги. Медленные, уверенные. Люциус смотрел в потолок и не дышал. — Ну и зачем ты меня призвал? — Голос приблизился. — Говори быстрее. Хочу отведать твоей плоти. Он понял: демон говорит не с заклинателем. С ним. Из тьмы появилась рука. Когтистая, серая, с длинными пальцами. Она легла на грудь — прямо на открытую рану, и Люциус вздрогнул от холода. Пальцы собрали кровь. Длинный язык скользнул по когтям, слизывая капли. — Ах, — выдохнул демон с наслаждением. — Невероятно. Ну же, человечишка. Говори, пока я не сожрал тебя целиком. Люциус замычал — кляп всё ещё был во рту. — Ах да, — усмехнулся демон. Когти рванули ткань, выдёргивая её. — Спаси! Спаси меня! — выпалил Люциус, хватая воздух. — Ну что ж... тогда... — Стой! — он нашёл силы. — Сделка! Сначала сделку — по всем правилам. Демон замер. Жёлтые глаза сверкнули из темноты — вертикальные, змеиные. — Ты находишь силы торговаться? — В его голосе было любопытство. — Ну ладно. Радуйся, что твой запах меня привлекает. Иначе остался бы без головы. — Тебе нравится моя кровь? Тогда контракт: ты защищаешь меня. А взамен… — Люциус сглотнул. — Взамен можешь съесть меня потом. Демон улыбнулся — широко, показывая острые зубы. — Замечательно. Подписываем. Рука потянулась к горлу. — Стой! Срок. Не сказали срок! — Ах ты умный малый, — демон склонил голову. — Месяц. — Нет! Слишком мало. Десять лет. — Год. — Пять лет. — Это тебе что, ярмарка? — Коготь прошёлся по коже вокруг соска — легко, оставляя тонкую красную полосу. — Может, дать тому другому прирезать тебя прямо сейчас? М? Люциус стиснул зубы. Руки дрожали — от боли, от страха, от адреналина. — Хорошо. Год. Через год — сожрёшь. Твоя взяла. — Отлично, — прошептал демон. И впился в его губы. Люциус не успел понять, что происходит. Язык демона коснулся его языка — и обожгло. Печать встала на языке, горячая, чужеродная. Сила влилась в тело, прошла под рёбра, к сердцу, запечатывая контракт. Демон отстранился, облизнулся. Жёлтые глаза горели в темноте, как два угля. — Можешь звать меня Дэмиан, крошка, — усмехнулся он, и его голос звучал теперь отовсюду, из каждой тени, из каждой щели. Люциус закрыл глаза и провалился в пустоту.