Очень страшно засыпать

Горящим факелом в берлогу ногу обожгло

Два глаза мелкого калибра целятся насквозь

Четыре лапы на спасенье, когти и клыки

Беги, сынок, скажи, что завтра будет новый день

Янка, «Медведь выходит»

Если читатели (как и автор) имеют склонность к чтению всевозможной критики и публицистики, они могут помнить слова М. Тимашевой про то, что мир песен Янки напоминает ей «голливудские фильмы, где последние выжившие люди борятся против машин». Идея, безусловно, богатая (хотя автор сильно сомневается в том, что Янка видела эти фильмы — но уж прочитать хоть в самиздате что-то подобное могла вполне), но... недостаточная, что ли? Также читатели могут помнить, что Янку постоянно сравнивали то с Дженис Джоплин, то с Джоан Баэз, то с Пэтти Смит, то вообще с Башлачёвым (для всех сравнений были некоторые основания, но не более того). Забавно, что даже сейчас, когда можно услышать многое ранее недоступное (и намного ближе к делу находящееся), поле сравнений остаётся примерно тем же. У автора есть на эти темы своё личное мнение, весьма непопулярное — ну потому что автор любит группы, которые мало кто слышал, и любит копаться во всяком разном. И далее автор оба мнения изложит и попытается обосновать. И начнёт как раз со сравнений (потому что дальше это сыграет). Если не ударяться в метафизику, тусовочные понты на тему «не надо продавать музыку, надо, чтобы слышали только свои» и прочую дичь, которой так богаты разные теоретические рассуждения о Янке (среди которых не последнее место занимает уже разобранный автором фантастически безграмотный опус Е. Хаецкой), можно набрести на любопытные моменты. Например, для автора неким принципиальным аналогом Янки (по драйву, взаимоотношениям с реальностью и некоторым иным параметрам) внезапно является (из тех, кого Янка хотя бы в теории могла слышать) Венди Вильямс — как соло, так и с группой Plasmatics (и, в общем-то, с группой даже более). Казалось бы, что между ними общего, кроме прилепленного ярлыка «панк» и женского пола? Что общего у выглядящей как вырвавшаяся из цеха по клонированию голливудских див и отчаянно от того цеха убегающая Венди Вильямс и принципиально не сексапильной, грубоватой Янкой? У них очень разная тематика песен, разная подача, разная музыка, разное почти всё. Кое-что общее есть (обещаю, я к чему-то веду). Сам принцип подачи (очень разной у Янки и у Венди, кто же спорит) внезапно совпадает очень сильно. То, что автор когда-то сформулировал как «рви голосом реальность и к чёрту сопутствующие потери», есть у них обеих (и у многих других, да — но и Kittie, и Butcher Babies, и чёртова уйма женских гранж-команд были позже). И вот это вот общее перекрывает, на взгляд автора, все различия, ставя очень разных и принципиально несводимых ни к какому общему «течению» женщин в один ряд (если не строй). Разумеется, это весьма непопулярное (и довольно спорное, автор понимает) мнение, однако оно как минимум не менее осмысленно (а скорее более), чем очередные двести миллионов первые сравнения чисто по формальным каким-то критериям (в которых тоже смысл есть, но на этой делянке уже всё вытоптано, причём где-то с середины девяностых). Ещё одним моментом, который имеет некоторое отношение к вышеизложенной параллели между Янкой и Венди Вильямс, можно назвать тот самый мир песен Янки. Слово «сеттинг» тогда было не в ходу (в русскоязычном поле), но оно довольно точно отражает то, о чём автор собирается дальше говорить. И сеттинг этот... только не удивляйтесь... антиутопия и постапокалисис. Отступление: об антиутопии вообще Антиутопия, как давно и небеспочвенно шутили, суть та же утопия, только пересказанная с другой точки зрения. В общем-то это даже и не шутка — ведь что такое утопия? Это изложенный в художественной (насколько у автора утопии хватает способностей) форме взгляд на то, каким должны быть идеальное общество и государство по мнению автора утопии. А антиутопия — опять же изложенный в (мало)художественной форме взгляд на то, каким общество и государство быть не должны ни в коем случае по мнению автора антиутопии. Как легко догадаться, поскольку взгляды у людей критически разные, вышеуказанные взгляды тоже легко могут не совпасть (да и почти никогда не совпадают). В итоге что одному утопия, то другому антиутопия, а некоторые вещи могут становиться (анти)утопическими либо терять этот статус совершенно без ведома и желания их автора (хороший пример можно найти у Салтыкова-Щедрина, чья «История одного города» писалась как сатира, но оказалась настолько больше неустройств и проблем своего времени, что нынче вполне воспринимается то ли как пророчество, то ли как специфически российская антиутопия; с другой стороны у нас есть писавшиеся именно как антиутопия «Хищные вещи века» Стругацких, которые сейчас воспринимаются далеко не так, как авторы закладывали). Поскольку антиутопии могут быть написаны примерно в любом сеттинге (или почти в любом — антиутопий в сеттинге каменного века автор пока не встречал, но не может исключать их наличия), этот жанр — один из самых частых среди текстов, которые либо содержат философские и публицистические заморочки, либо сфокусированы на проблемах героя (зачастую тут без «либо» – самая известная антиутопия, «1984» Оруэлла, собственно говоря, дивно совмещает оба варианта). Однако в нём бывают весьма своеобразные вещи (например, цикл Джанет Эдвардс «Разум Улья», который в общем-то использует классически антиутопический мир тотально несвободного общества так, что не сразу осознаёшь, какая там дичь творится; впрочем, такие вещи находятся немного в стороне от нашего сегодняшнего разговора, хотя про Эдвардс мы поговорим чуть позже). И довольно часто, когда автору надо как-то обосновать, каким образом социум дошёл до жизни такой, в тексте есть элементы постапокалисиса (не всегда реалистичного, бывает и на фэнтезийной почве). Возвращаясь же к текстам Янки, мы можем констатировать, что их мир вполне антиутопичен. Речь не только об «Ангедонии» (где всё сказано чуть не прямым текстом) или «Особом резоне» (который вполне мог бы быть описанием жизни в антикоммунистических антиутопиях типа того же «1984» или — внезапно и мы ещё поговорим об этом – «Часе Быка» Ефремова), но и об, казалось бы, совершенно личных «Рижской», «Стаи летят», «Нюркиной песне». Пафосное оруэлловское «вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно» и его же громоздкая и совершенно неверибельная система наблюдения через телескрины (подробно на данную тему см. «Наш ответ Фукуяме» К. Еськова, где допущения Оруэлла исчерпывающе разобраны) работает намного слабее, чем короткие, точные, совершенно бытовые «объясняли женихи, что почём», «мы должны уметь за две секунды зарываться в землю» – описания, как раз в чём-то роднящие Янку с вышеупомянутой Эдвардс (хотя, конечно, ни о каком влиянии речи нет — Джанет Эдвардс вряд ли знает о самом существовании Янки, а Янка по техническим причинам не могла прочитать «Разум Улья» – ну потому что он написан через три десятка лет после 09.05.1991). Предельно непафосные репортажи из антиутопического мира, совершенно обыденные — как обыденен и героизм Эмбер у Эдвардс, девушки, защищающей кошмар системы ульев. Конечно, лирические герои и героини Янки (да простится автору употребление навязшего в зубах ещё со школы термина) не защищают свой кошмарный мир. Наоборот, они ему противостоят как уж могут (все сразу вспомнили «По трамвайным рельсам», «Я стервенею» и «Берегись», да, но в общем-то даже в безысходном аду «Ангедонии» звучит «убили меня, значит, надо выдумывать месть») или рвутся из него куда угодно, хоть в смерть, хоть в бездомье («Домой!», «Полкоролевства», в общем-то и те же «По трамвайным рельсам»). Но именно обыденность антиутопии роднит те карты ада, которые бесстрашно составляла Янка, с теми, которые столь же бесстрашно составляет Эдвардс. И они куда страшнее, чем классические пугалочки — от сугубо рационально сконструированного и никак не увязанного с реальным тоталитаризмом «Мы» до натужно-сентиментального «451 по Фаренгейту» (впрочем, Брэдбери с его антирационализмом, левацкими загонами и полным неумением считать до двух вообще стал популярен по причинам, никакого отношения к качеству его текстов не имеющим), причём страшнее именно потому, что они вполне бытовые. Нет телескринов, гиперрационализма в построении общества или символических маразмов типа «людей-книг» (хэй, ребят, а после запоминания книги товарищ последние мозги отключает?), зато есть вполне реальный постоянный надзор со стороны обычных людей, вполне реальная человеконенавистническая пропаганда (отнюдь не являющаяся эксклюзивом для «социалистических», а в реальности феодально-теократических обществ) и не менее реальное выравнивание всех «неправильных» под некий шаблон (что мы, к сожалению, можем наблюдать вот прямо сейчас — причём чем дальше, тем больше). Реальность Янки куда страшнее реальности подавляющего большинства антиутопий — ну знаете, просто потому, что она не надуманная. Мы в этом всём живём (и даже иногда умудряемся забывать о нём). Возвращаясь к определению мира песен Янки как антиутопического и постапокалиптического, переходим ко второй его (определения) части. Обычно при слове «постапокалипсис» в голове возникает либо результат большой войны (привет Фоллауту!), либо нечто вроде «Противостояния» Кинга (ну знаете, всеобщее вымирание из-за какой-то очередной сто первой чумы и немногие выжившие, пытающиеся что-то построить), но вообще-то пост-ап бывает на самом разном материале (скажем, любимый автором «В рассветный час» Измайловой — это натуральный магический пост-ап). Запомните это. Здесь нам придётся снова вспомнить Венди Вильямс — а конкретно клип на песню «Damned», выполненный вполне в стилистике «Безумного Макса» (первая часть уже точно была). Венди решила свой постапокалипсис вполне классическим образом — но он всё равно бьёт по нервам (в чём немалая заслуга того самого безумного драйва, который рвётся из каждой песни Венди, хоть сольной, хоть с Plasmatics). У Янки постапокалипсис совсем другой, проистекающий из её антиутопической части. Мир, рушащийся под грузом обыденного зла и обыденного кошмара. Мир, где «ориентиры на свет — соляные столбы» (кстати, никакие религиозно озабоченные ещё не попытались эту песню за оскорбление религиозных же чувств запретить?), где «сказочка хуёвая и конец у ней неправильный», где «за осколками витрин обрывки праздничных нарядов»... Цитировать можно много, но вы наверняка уже поняли. В этом мире нет места рейдерам, рвущимся через пустыню проламывать стены, оставшиеся от старого мира (да, я снова про гениальную «Damned»). В этом мире максимум того, что можно сделать — уйти «на трамвай до ближнего моста» или рвануться в безысходном, бесполезном, но от того не менее благородном и важном последнем бою («Медведь выходит», «Я стервенею», «Декорации», та же «На чёрный день») – но и это ничего не гарантирует, потому что мир всё равно рушится и глупость общества довела до полного цугундера даже природу («Придёт вода», «Столетний дождь», в каком-то смысле «Пауки в банке»). Мир, чья гибель — лишь следствие его антиутопичности. Мир, который становится пугающе знакомым. Сейчас примерно о том же (с большой поправкой на свою творческую личность, крайне своеобразную) поёт временами Тим Скоренко («Сталкер», «Геймплей», нежно любимые автором «Грузовики», в каком-то смысле «Последний абрек», «Медведи», «Дитрих» и ещё много что). Однако корни этого всего — не в Башлачёве (да, можно вспомнить «От винта», «Абсолютный вахтёр», «Ржавая вода» – но это всё же из другой коробки всё, хотя краем и соприкасается), не в Наумове (опять же «Театр Станиславского» и «Переведи на нейтраль» – близко, но не совсем) и даже не в так и не забронзовевшем Гребенщикове (у которого наиболее близкие к нашей теме вещи внезапно вообще в нулевые-десятые написаны, на крайняк в девяностые). Корни — в той реальности, в которой жила Янка. NB: Автор сознательно не касается всех разговоров про «эстетику суицида», которые мало того что уже давным-давно скучны, так ещё и, по мнению автора, просто не имеют отношения к делу. Даже «Домой!», которую некоторые граждане обзывали «гимном самоубийц» – она не про суицид как таковой, а именно про то, что, как писала за полвека до Янки Марина Цветаева, «жизнь — это место, где жить нельзя». И все разборки на тему «кто виноват», «кто повлиял» и так далее, просто никак не связаны с реальностью песен Янки. Не нужен был никакой Егор со своими идеями, чтобы создать весь этот кромешный пиздец вокруг — хватало объективной реальности, данной Янке в ощущениях. О личных же заморочках автор не имеет никакого права говорить — ну потому что автора там тупо не было. Мнение автор имеет, но озвучивать не намерен. Что интересно, часть песен Янки прямо перекликается с финалом «Часа Быка» Ефремова (ну все, кто читал, помнят «Кораблю — взлёт!» в исполнении Фай Родис). Вот только если героиня Ефремова жертвует собой, чтобы у её экипажа не было чувства вины за массовое убийство, то герои и героини Янки... Они куда адекватнее ситуации. Они не прилетели с другой планеты и не несут в себе некую оторванную от кошмарного мира этическую систему, объявленную самой лучшей (что их этика абсолютно не совпадает с окружающей реальностью — согласен, но причины этого тотально другие). Герой или героиня «Декораций» не будет жертвовать собой ради гуманизма — он или она заплатит головой «за сахар в чай», за само право хоть как-то жить там, где жить нельзя. Про «Медведь выходит» или «На чёрный день» лучше вообще не вспоминать — это не про «кораблю — взлёт!», это про «четыре лапы на спасенье, когти и клыки», про «под полозьями саней живая плоть чужих раскладов». Эгоистично? С точки зрения героев Ефремова да, но... У них было куда отступать — и не «домой», не туда, где придётся «протянуть руку за снегом зимой». Героям и героиням Янки отступать всегда было некуда. Как в общем-то и самой Янке. В заключение автор с неохотой вынужден отметить, что именно Янка умудрилась создать постапокалипсис и антиутопию, максимально способные воплотиться в реальность. Построения Замятина, Хаксли и их современников суть просто затянувшаяся сверх меры полемика с технократами-утопистами поколения Уэллса, опус Оруэлла эффектен, но нереализуем «по построению», измышления Брэдбери просто напичканы ошибками и способны существовать лишь в сознании леваков-интеллигентов (очень старающихся заполучить премию Дарвина, ага), «Час Быка» Ефремова отчётливо страдает от «выноса» на другую планету... а вот обыденная антиутопия, в которой жила и которую пела Янка, вполне способна снова воплотиться в объективную реальность (что в некотором смысле и происходит, пусть и с оттенками трагифарса). И это очень страшно. И чем дальше, тем страшнее засыпать — ну потому что никогда не знаешь, какой кусок того, казалось бы, побеждённого пиздеца снова прорвётся, когда ты проснёшься...