Мне жаль что ты не Бог

Стоя над могилой, Неадаптер сцепил руки за спиной, до хруста сжав пальцы. Взгляд за тёмными очками остекленел, став абсолютно пустым — ни единой строчки кода не пробегало в этот момент по его радужкам. Бог часто стоял именно здесь, над этой проклятой плитой с выгравированной надписью «Заквиель». Его личная заноза в системном коде, вечная проблема, требовавшая бесконечных правок, но такая любимая… Слишком любимая, чтобы просто стереть этот баг из памяти. Всё началось много-много циклов назад — если мерить временем этого мира, то минуло двадцать пять лет. Тогда был первый день инспекции на острове Майшилд. Неадаптер парил над скалистыми берегами и густыми лесами, сканируя реальность на предмет ошибок и оценивая загруженность серверных цехов. Данные текли сквозь его сознание плавным потоком, пока в визуальном интерфейсе резко не замигал алый маркер критического сбоя. Система дёрнулась, и Тех Админа телепортировало прямо в эпицентр аномалии. В первые секунды он увидел только ошибку, но затем взгляд выхватил фигуру. Парень среднего роста, с шатенистыми волосами, зачёсанными назад и слегка растрёпанными ветром. Нижнюю половину лица скрывала маска светло-коричневой кожи, идеально подходящая по тону к его потёртой куртке. А за спиной — крылья. Механические, невероятной красоты, с переливами медных и серебряных перьев, явно собранные вручную, с душой и талантом. Внутренний код Неадаптера дал мгновенный, необъяснимый сбой — словно сердце пропустило удар. Пауза длилась долю наносекунды, но для него растянулась в вечность. А затем он нахмурился, потому что до сознания дошла суть происходящего: в ладонях этого крылатого чуда покоился ни много ни мало осколок магического ядра — самой сердцевины этого мира, его основы. — Ты! — голос Неадаптера разорвал тишину как раскат грома, кулаки сжались так, что костяшки побелели от напряжения. — Я… Э-э, ты кто? — парень вздрогнул и приподнял бровь, в его глазах читалось удивление пополам с виноватым испугом. — Я-то? Да я Тех Админ! — А… Ой… Слушай, это… я случайно! — незнакомец тут же засуетился, делая движение, чтобы аккуратно вставить ядро обратно в искажённую реальность, откуда оно было вырвано. Неадаптер лишь сильнее нахмурился, хищно сканируя повреждения. — Что ты сделал с ядром? Незнакомец не спеша попятился, поднимая руки в примирительном жесте. Механические крылья за его спиной едва заметно дёрнулись и послушно сложились, прижимаясь к корпусу — жест, полный смирения. — Я просто хотел проверить один механизм и… случайно попал в ядро, — его голос звучал почти виновато, но в интонации сквозила растерянность человека, который ещё не осознал масштаб катастрофы. — Случайно?! — взорвался Неадаптер. — Ты хоть понимаешь, что на этом ядре держится весь мир?! — Я всё починю! Обещаю, всё исправлю… — Нет. Слово упало как приговор — резкое, холодное, не допускающее обжалования. В руке Админа материализовалась панель управления, пальцы без колебаний легли на единственную кнопку. «Бан». Под ногами незнакомца мгновенно разверзлась абсолютно чёрная дыра — ни проблеска, ни отблеска, словно кусок небытия. Тело исчезло без звука, поглощённое пустотой. Неадаптер выдохнул и машинально поправил красно-чёрные очки, сдвинувшиеся на переносицу. Затем перевёл взгляд на повреждённое ядро. Впереди ждало самое мучительное занятие — восстановление того, что не должно было ломаться. Двадцать семь часов он провозился с ядром, и результат всё ещё был далёк от идеала. Спина затекла, виртуальные мышцы сводило от напряжения, но работа продолжалась. Как вдруг он почувствовал это — чьё-то присутствие за плечом. Тёплое дыхание, взгляд, буравящий затылок. Он резко обернулся. Перед ним стоял тот самый незнакомец — живой, настоящий, ничуть не изменившийся. Неадаптер на мгновение застыл, сканируя его всем доступным инструментарием. Этого не могло быть. Он лично отправил его в бан на неделю. Оттуда не возвращаются раньше срока. Никак. — Знаю, у тебя много вопросов… — незнакомец мягко улыбнулся, и в его глазах заплясали озорные искры. — К их чёрту, давай без них? Я Заквиель, а тебя как звать? — Неадаптер, — ответ прозвучал сухо. — Ого! Какое необычное имя. И давно ты админ? — Только прошёл стажировку. — Значит, совсем недавно… — Заквиель виновато почесал затылок. — Прости, что добавил тебе работы в первый же день. Я правда случайно. — Плевать. — Правда?! — в голосе Заквиеля вспыхнула надежда. — Нет. С того самого момента и началось их… странное сосуществование. Дружбой это назвать было сложно, скорее — тесное, почти болезненное общение, от которого Неадаптер не мог отказаться. Заквиель появлялся в самых неожиданных местах, вечно что-то чинил, ковырялся в механизмах мироздания и, разумеется, ломал. Особенно то, что напрямую касалось порядка мира. А Неадаптер, стиснув зубы, всё исправлял. Раз за разом. Бесконечно. Он давно перестал удивляться. Завидев знакомую фигуру с механическими крыльями, Админ лишь устало вздыхал и раскрывал панель управления, готовый к очередной катастрофе. Заквиель стал частью его рутины, его личным багом, который невозможно — да и не хотелось — удалять. Но однажды грань привычного треснула. Неадаптер появился на месте аварии и замер, не в силах осознать масштаб разрушений. Целый чанк. Мать его, целый чанк! Огромный фрагмент реальности был вырван, искажён, перекручен — словно гигантская невидимая рука смяла участок мира, как лист бумаги. Края разлома искрили, реальность сочилась битым кодом, а в центре этого хаоса стоял он. Заквиель. С виновато опущенными плечами и всё той же светло-коричневой маской на лице. Внутри Неадаптера что-то оборвалось. — Как?! — голос сорвался на крик, полный ярости, ужаса и почти благоговейного шока. — Как, сука, как ты это сделал?! Чанк! Ты сломал целый чанк! Заквиель поднял на него глаза — те самые, которые он столько раз видел, но сейчас в них читалось нечто иное. Не просто вина. Глубже. Страх, раскаяние и что-то ещё, чему Неадаптер боялся дать название. — Прости… — едва слышный, тихий шёпот, почти молитва. — Прости?! Ты говоришь «прости»?! Да я тебя сейчас… Рука уже легла на панель. Пальцы нашли кнопку «Бан» — на этот раз навсегда, без права возврата. Хватит. Довольно. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло от бешенства. Но Заквиель вдруг шагнул вперёд — стремительно, неожиданно — схватил его за ворот и притянул к себе. И поцеловал. Прямо в губы. Без спроса. Без предупреждения. Мир замер. Разрушенный чанк, искрящие разломы, панель управления — всё исчезло, растворилось в этом мгновении. Губы Заквиеля оказались горячими, чуть сухими, с лёгким привкусом металла и машинного масла. Неадаптер застыл на долю секунды, его разум кричал протестовать, оттолкнуть, но тело отказывалось подчиняться. А потом он ответил. Ответил так, словно ждал этого годами. Так, словно каждая минута их бесконечной возни с поломанным миром вела именно к этому. Его руки, только что готовые уничтожить, теперь вцепились в плечи Заквиеля, притягивая ближе, отчаянно, жадно. В груди разлилось тепло — обжигающее, болезненное, но такое желанное. Он хотел этот поцелуй. Уже слишком долго хотел. И ненавидел себя за это так же сильно, как любил его. Этот поцелуй сломал буквально всё. Мир Неадаптера — выверенный, логичный, подчинённый коду и порядку — треснул по швам в одно мгновение. Все его протоколы, все защитные алгоритмы рухнули, стоило губам Заквиеля коснуться его губ. Он, Тех Админ, существо, призванное блюсти незыблемость реальности, влюбился. Влюбился в смертного. В обычного, хрупкого, до безумия талантливого и до дрожи раздражающего смертного. Он знал, что это опасно. Знал каждой строчкой своего кода, каждым предупреждением системы. Привязанность к смертному — уязвимость. Любовь — баг, который нельзя исправить. Но Неадаптеру было плевать. С Заквиелем ему было приятно. Невыносимо, до скрежета в зубах приятно. Тот всё ещё бесил его — периодически ронял сервера, случайно выдёргивал нити реальности, но теперь… теперь это происходило гораздо реже. Словно Заквиель, осознав, что его выходки ранят не просто мир, а самого Неадаптера, стал осторожнее. Словно начал беречь то хрупкое, что между ними возникло. А Неадаптер впервые в своём бесконечном существовании получал любовь. Настоящую, тёплую, живую. Он, привыкший к холоду панелей управления и равнодушию кода, поначалу терялся от простых прикосновений. От ласковых пальцев, скользящих по скуле. От объятий, в которые Заквиель заключал его каждый вечер, когда они оставались вдвоём в его мастерской, пропахшей маслом и металлом. От поцелуев — уже не украденных, а дарованных, щедрых, долгих, от которых подгибались колени и сбоило дыхание. Он впервые чувствовал себя не просто функцией, не просто инструментом поддержания порядка. Он чувствовал себя нужным. Любимым. Живым. Так шли годы. Для вечного существа время течёт иначе — десятилетия проносились как один долгий, счастливый вдох. Неадаптер привязался к Заквиелю так сильно, что уже не представлял своей реальности без звука его голоса, без шелеста механических крыльев, без вечного запаха машинного масла, исходившего от его ладоней. Заквиель стал его миром. Большим, чем любые ядра и чанки. Важнее любых протоколов. А потом Заквиель заболел. Сначала это были просто слабость и редкие головокружения, на которые механик лишь отмахивался — мол, переработал, не спал пару ночей над новым проектом. Неадаптер хмурился, но верил. Вернее, заставлял себя верить. Потом добавилась одышка — Заквиель начал задыхаться, поднимаясь по лестнице в свою мастерскую. А однажды он просто не смог встать с постели. Диагноз прозвучал как приговор. Болезнь сердца. Тяжёлая, необратимая, пожирающая его изнутри. Смертная хворь, против которой бессильны все механизмы и таланты Заквиеля. Против которой бессилен даже Тех Админ. Болезнь оказалась беспощадной в своей стремительности. Всего два месяца — жалкие два месяца — и Заквиель уже не мог сидеть. Его сильное, ловкое тело механика, когда-то собравшее крылья, способные покорять небо, теперь отказывалось служить. Неадаптер каждый день видел, как жизнь медленно, неумолимо утекает из его любимого, и ничего не мог поделать. Сначала Заквиель ещё пытался шутить. Говорил, что это просто очередная поломка, что он скоро встанет и обязательно что-нибудь сломает, чтобы Админ не скучал. Неадаптер криво усмехался в ответ, поправлял одеяло и уходил за очередной порцией лекарств, чтобы за дверью дать волю тому, что душило изнутри. Он не мог плакать — его природа не предусматривала слёз, — но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Потом Заквиель полностью слёг. Уже не вставал, почти не ел, лишь лежал в их постели — бледный, осунувшийся, с потускневшими глазами, в которых всё ещё теплилась искра. Механические крылья, его гордость, давно были сняты и стояли в углу, покрываясь пылью. Неадаптер не мог на них смотреть. Говорить становилось всё тяжелее. Заквиель теперь больше молчал, лишь иногда слабо сжимал пальцы Неадаптера в своей ладони — единственный доступный ему способ сказать «я рядом». Неадаптер держал его руку часами, боясь отпустить хотя бы на секунду. Он, бессмертный Админ, впервые в жизни молился — не богам, не системе, а самой реальности, которую так долго чинил. Просил дать ещё немного времени. Ещё день. Ещё час. В тот вечер Заквиелю стало совсем плохо. Дыхание сделалось поверхностным, пульс — едва уловимым. Неадаптер, подавив панику, сорвался за лекарством — новым, сильным, которое он достал ценой невероятных усилий. Он отсутствовал всего ничего. Каких-то пятнадцать минут. Когда он вернулся, в комнате стояла оглушительная, неестественная тишина. Заквиель лежал неподвижно. Грудь не вздымалась. Рука, которую Неадаптер целовал перед уходом, безвольно свесилась с кровати. Кожа приобрела синеватый оттенок, тело стало каким-то чужим, ослабленным, пустым — словно из него вынули всё, что делало его Заквиелем. Его Заквиелем. Флакон с лекарством выпал из рук и покатился по полу, но звука Неадаптер не услышал. Весь мир схлопнулся до одной точки — до неподвижного лица, до закрытых глаз, которые больше никогда не откроются, до губ, которые больше никогда не улыбнутся и не прошепчут «прости». Он опоздал. На какие-то минуты. Его любовь, его единственная, невозможная, выстраданная любовь умерла без него. Умерла вот так — тихо, в одиночестве, пока он бежал за чёртовым лекарством,которое даже не помогало.. Похороны Неадаптер провести не смог. Сама мысль о том, чтобы стоять над гробом, смотреть, как тело его Заквиеля опускают в холодную землю, слышать, как комья грунта глухо ударяются о деревянную крышку, — эта мысль разрывала его на части быстрее любого сбойного кода. Он не мог. Просто не мог. Слишком больно. Слишком невыносимо. Он делегировал всё. Бездушные системные протоколы, равнодушные исполнители — они организовали церемонию, выбрали место на тихом холме, откуда открывался вид на море, которое так любил Заквиель. Установили плиту с именем. Отчитались о завершении процедуры. А Неадаптер в это время сидел в их опустевшей мастерской, сжимая в руках старую деталь от механического крыла, и не мог заставить себя сдвинуться с места. Внутренний код, который он всегда считал безупречным, теперь рвался в клочья. Строки, веками работавшие без сбоев, рассыпались, путались, выдавали ошибку за ошибкой. Он чувствовал, как ломается изнутри — методично, мучительно, словно кто-то выдёргивал по одному важнейшие элементы его сути. Он, Тех Админ, существо, созданное поддерживать порядок, сам превратился в один сплошной баг. Он не мог нормально работать. Каждое действие требовало немыслимых усилий. Панель управления, такая привычная, казалась чужой. Язык кода, родной с момента создания, стал непонятным, далёким. Неадаптер часами сидел перед мониторами, тупо глядя в одну точку, а система тем временем накапливала ошибки. Но работа не стояла на месте. Мир не собирался ждать, пока его Админ оплачет потерю. Баги множились, сервера требовали внимания, реальность без присмотра начинала трещать по швам. Отчёты о неполадках сыпались один за другим, и игнорировать их становилось опасно. Целые сектора могли обрушиться без его вмешательства. Пришлось возвращаться. Неадаптер заставил себя встать. Заставил себя открыть панель управления. Заставил себя работать — сквозь нежелание, сквозь тупую, изматывающую боль, которая не отпускала ни на секунду. Каждое нажатие кнопки отдавалось глухой агонией где-то в груди. Каждая исправленная ошибка напоминала: он способен починить что угодно, кроме того, что действительно имело значение. Но даже самая страшная боль не может быть вечной. Она не прошла — нет, она просто выжгла всё внутри дотла, оставив после себя выжженную пустыню. Неадаптер стал бездушной машиной. Он работал. Методично, чётко, безупречно — как и подобает идеальному механизму. Баги исправлялись быстрее, чем когда-либо. Сбои устранялись на подлёте, не успев развиться во что-то серьёзное. Отчёты приходили вовремя, протоколы соблюдались неукоснительно. Коллеги-админы, если их можно было так назвать, отмечали его возросшую эффективность. «Неадаптер стал образцовым работником», — шептались в системных чатах. Никто не видел, что за этой образцовостью больше ничего не стоит. Эмоции ушли. Улыбка — даже та редкая, кривая, которую когда-то удавалось вытянуть одному лишь Заквиелю, — исчезла без следа. Голос стал ровным, механическим, лишённым интонаций. Взгляд за тёмными очками остекленел окончательно. Он функционировал — но не жил. Так проходили дни. Холодные, одинаковые, пустые. Но каждый вечер, когда работа заканчивалась и последний отчёт был отправлен, Неадаптер возвращался на тот самый холм. Туда, где под старой плитой с надписью «Заквиель» покоилось его сердце. Он опускался на колени прямо в траву, не заботясь о холоде и сырости. Сначала просто сидел, глядя на выгравированное имя. Пальцы тянулись к камню, касались шершавой поверхности, обводили каждую букву — медленно, трепетно, словно это было не надгробие, а лицо любимого. А потом из груди вырывался первый глухой, сдавленный всхлип. И Неадаптер плакал. Он, существо без сердца и без слёзных протоколов, каким-то чудом научился плакать. Слёзы текли по щекам, падали на камень, смешивались с вечерней росой. Он прижимался к холодной плите всем телом, обнимал её так, словно это могло вернуть тепло, утраченное навсегда. Лбом упирался в шершавый гранит и шептал что-то бессвязное — то ли извинения за то, что опоздал, то ли признания в любви, которые не успел сказать. В эти часы бездушная машина исчезала. Оставался просто Неадаптер — сломленный, осиротевший, бесконечно одинокий. Он плакал до тех пор, пока не кончались силы, а потом ещё немного. Пока звёзды не зажигались над головой, пока ночной ветер не высушивал мокрые дорожки на щеках. А наутро он вставал, поправлял очки, расправлял плечи — и снова превращался в машину. В идеального работника. В бездушный механизм. До следующего вечера. До следующего падения на колени у могильной плиты. И так день за днём. Год за годом. Вечность впереди — и ни единой надежды, что эта боль когда-нибудь утихнет..