Леди, бродяга и тануки

      Вечернее солнце заливало Шестую улицу расплавленным золотом, когда трое друзей остановились у входа в Random Play. Вывеска видеопроката тихо поскрипывала под лёгким ветерком, а из приоткрытой двери тянуло тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем: смесью старой плёнки, картонных коробок и обязательного кофе Вайза — напитка, который, казалось, не кончался никогда.       Юдзуха ворвалась внутрь первой, даже не потрудившись поздороваться. Колокольчик над дверью испуганно звякнул, не ожидав такого напора. Девушка была вся в движении: волосы растрепались от быстрого шага, щёки раскраснелись, а дыхание ещё не восстановилось после беготни через полгорода. Она с самого утра носилась по делам — форум, пара встреч, поиск редкой кассеты в трёх разных точках, — но усталость, казалось, лишь подстёгивала её энергию.       Элис вошла следом, аккуратно придержав дверь, чтобы та не хлопнула. В отличие от подруги, она двигалась плавно, почти неслышно, и её появление напоминало скорее дуновение ветерка, чем вторжение. Кроличьи уши чуть подрагивали — верный признак лёгкого волнения, которое она всегда испытывала, оказываясь перед необходимостью выбора. Хвостик, спрятанный под складками светлого платья, нервно дёрнулся, когда она увидела, куда уже устремилась Юдзуха.       Манато замыкал процессию. Его массивная фигура на мгновение заслонила дверной проём, отбрасывая длинную тень на стеллажи. Он выглядел так, будто тащил на плечах не только сменную одежду, но и всю усталость этого дня. Пыль, въевшаяся в ботинки, глубокая складка между бровей, которая появлялась только к концу смены, и едва заметная сутулость — всё это говорило без слов. Но несмотря ни на что, в его глазах читалось спокойное удовлетворение: он был здесь, со своими. Уши, обычно стоящие торчком, сейчас были расслабленно опущены, а хвост лениво покачивался из стороны в сторону — редкий жест покоя для того, кто в постоянном напряжении.       Внутри царил тот особенный уют, который возникает только в местах, где время течёт медленнее. Воздух был плотным от запаха старых пластиковых коробок и едва уловимой нотки кофе. Под ногами тихо поскрипывали половицы, а с улицы доносился приглушённый гул вечернего города, создавая ощущение, что Random Play — это островок тишины посреди вечной суеты.              — О, здрасьте! — Белль выглянула из-за прилавка, оторвавшись от журнала. Её глаза загорелись при виде посетителей. — Вайз, отлипни от телефона! Наши любимые спорщики пришли!       Вайз оторвал взгляд от экрана и приветственно махнул рукой. Он уже предвкушал представление. Когда эти трое собирались вместе, скучно не бывало никогда.       Юдзуха, не теряя ни секунды, уже металась между стеллажами, выхватывая кассеты одну за другой с проворством, которое выдавало в ней большого знатока жанра. Она пробегала глазами по обложкам, хмыкала, отбрасывала, снова хватала.       — Вот! — она выдернула кассету с мрачной картинкой: человеческая фигура с явными анатомическими излишествами. — «Трансмутация плоти»! Слышали? На премьере три человека потеряли сознание.              Элис вздрогнула. Её кроличьи уши на мгновение прижались к голове, а рука машинально потянулась поправить идеально уложенную чёлку — привычка, выработанная годами.              — Может... может быть, что-то другое? — её голос прозвучал тихо, почти умоляюще. — Что-нибудь с мистикой, но не такое... кровавое? Есть же фильмы про привидений, где атмосфера, напряжение...              — Скукота! — Юдзуха фыркнула и сунула кассету обратно на полку, но лишь для того, чтобы через секунду выхватить другую, с не менее пугающей обложкой. — Вот! «Анатомический театр»! Там хирургические сцены настолько реалистичные, потому что консультировались с настоящими патологоанатомами. И главный злодей собирает коллекцию органов, представляешь?!              — Юдзуха, пожалуйста! — Элис зажмурилась и выставила перед собой руки, будто защищаясь от невидимой опасности.       Манато стоял чуть поодаль, прислонившись к стеллажу с документальными фильмами. Он наблюдал за перепалкой подруг с выражением человека, который проходил через это уже десятки раз и знал, чем всё могло закончится.       Проблема была проста и сложна одновременно. Когда двое выбирают фильм — это переговоры, компромисс. Когда трое — это политика. А он, Манато, сам того не желая, становился решающим голосом, «золотым голосом», от которого зависел исход битвы. И обе стороны это прекрасно понимали.       Юдзуха резко развернулась к нему. Движение было стремительным, почти хищным, хотя никаких звериных черт у неё не было — только природная энергия, бившая ключом. В руках она уже держала три кассеты, каждую из которых демонстрировала с ловкостью уличного торговца.       — Манато! — её голос приобрёл те сладкие нотки, которые всегда появлялись, когда она собиралась заключить какую-нибудь сделку. — Смотри, какой выбор! Любой из этих фильмов — шедевр жанра. И у меня есть к тебе деловое предложение.       Она подошла ближе, понизив голос до шёпота, хотя Элис всё равно могла её слышать.       — Если ты проголосуешь за боди-хоррор, я обещаю не разыгрывать тебя две недели. Две полные недели, Манато! — она для убедительности выставила два пальца. — Никаких острых соусов в рамэне, никаких исчезающих шнурков, никаких подменённых расписаний смен. Представь, какая это будет спокойная жизнь. Разве не мечта?              Манато почесал подбородок. Предложение звучало заманчиво. Даже слишком заманчиво. Последние две недели выдались особенно насыщенными на проделки Юдзухи: то соль в кофе вместо сахара, то розыгрышный паук в шкафчике, который напугал не столько его, сколько детей. Перспектива двухнедельного перемирия была почти раем.       Но он перевёл взгляд на Элис.       Она стояла чуть поодаль, машинально поглаживая корешок ближайшей кассеты. Её пальцы двигались нервно, повторяя одно и то же движение — вверх-вниз, вверх-вниз. Кроличьи уши были прижаты к голове, но дело было даже не в страхе перед фильмом. Манато знал Элис достаточно давно, чтобы понимать: это выражение лица он видел сотни раз. Не равнодушие. Нет. Паника. Страх. Но не перед кровавыми сценами.       Элис до ужаса боялась быть навязчивой.       Её воспитание, её состояние, её вечный страх, что любую просьбу воспримут как каприз богатой наследницы, — всё это намертво сковывало ей язык. В то время как Юдзуха, не имеющая ни гроша за душой, торговалась с азартом рыночного дельца, Элис, способная купить весь этот прокат вместе с прилегающими зданиями, не могла попросить даже об одном фильме.       В кармане её сумочке лежала чековая книжка. На банковском счету покоилось состояние. Но предложить Манато «финансовую компенсацию» за правильный выбор? Об этом не могло быть и речи. Для Элис это было бы оскорблением — не его, а самой дружбы. Поставить деньги на чашу весов означало бы признать, что их отношения можно купить. А она скорее согласилась бы посмотреть десять ужастиков подряд, чем позволила себе такой жест.       Манато вздохнул. Юдзуха предлагала покой. Элис не предлагала ничего, и именно это молчание было красноречивее любых слов.       — Ну же, Манато, — Юдзуха склонила голову набок, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который обычно предвещал какую-нибудь странную идею. — Две недели покоя. Две! Ты только представь. Никаких сюрпризов. Никаких подвохов. Честное слово.       — А твоё честное слово чего-то стоит? — Манато приподнял бровь.       — Обижаешь! — Юдзуха картинно прижала руку к груди. — Когда дело касается серьёзных вопросов, я — сама честность. Тем более что это касается тебя и Элис. Вы мои друзья. Я решила, что стану лучше в этом... ну, в том, что касается обещаний.              Это было что-то новенькое. Манато прищурился. Юдзуха редко говорила о дружбе в таком ключе — обычно она предпочитала выражать привязанность через подколы, розыгрыши и странные подарки. Но в последнее время в ней действительно что-то менялось. Может быть, взрослела. А может, просто нашла новый способ манипуляции — с неё станется.              Время шло. Стрелка на настенных часах неумолимо двигалась вперёд.       Через час Юдзуха сменила тактику трижды: от пряника (две недели без розыгрышей) она перешла к кнуту (намёки на то, что месть за отказ будет особенно изощрённой), затем обратно к прянику (предложила взять на себя часть его домашних обязанностей). Манато слушал, кивал, иногда хмыкал, но не говорил ни да, ни нет.       Элис за это время не произнесла ни слова. Она стояла всё там же, поглаживая кассетный корешок. Её молчание висело в воздухе тяжёлой тенью.       Через полтора часа Юдзуха исчерпала арсенал стандартных уговоров, как фокусник, у которого из рукава перестали вылетать голуби. Тогда она перешла к плану «Б». План «Б» заключался в том, чтобы изображать сцены из фильмов ужасов в лицах, пугая не столько Элис, сколько случайного посетителя, зашедшего за комедией. Её исполнение предсмертных криков заставило вздрогнуть даже видавшего виды Вайза. Белль за прилавком хихикала, но на всякий случай придвинула к себе коробку с попкорном — на случай, если шоу затянется.       Через два часа Манато почувствовал, что его мозг начинает плавиться.       — Белль, Вайз, — он повернулся к владельцам проката с видом утопающего, хватающегося за соломинку, — может, вы хоть что-нибудь посоветуете?       Белль и Вайз переглянулись. И в этом взгляде мелькнуло то самое выражение, которое Манато уже имел несчастье наблюдать раньше. Выражение, предвещавшее катастрофу.       — Ну, — Белль выбралась из-за прилавка, потирая руки в предвкушении, — если вы хотите что-то действительно стоящее, я бы рекомендовала «Основано на реальных событиях: Исчезновение в Каверне». Там такая история! Группа исследователей спустилась в заброшенный сектор и...       — О нет, только не это, — Вайз закатил глаза с таким драматизмом, что мог бы составить конкуренцию Юдзухе. — Ты опять предлагаешь эту псевдодокументальную чушь? Там достоверности — ноль целых ноль десятых! Вот если хотите настоящий фильм, основанный на фактах, возьмите «Хроники освоения Старой Столицы». Документальная хроника, интервью с первыми поселенцами, архивные съёмки...       — Скука смертная! — Белль упёрла руки в бока. — Кто будет смотреть трёхчасовую лекцию по истории на ночёвке? Это же не семинар!       — А кто будет смотреть фильм, где «основано на реальных событиях» означает только то, что каверна действительно существует? — парировал Вайз. — Всё остальное — выдумка сценаристов, которые даже не потрудились проверить факты!       — Зато это интересно! В отличие от твоих документалок, под которые даже бессонницей страдающий человек уснёт за пять минут!       — Лучше спать под правду, чем бодрствовать под ложь!       — Да твои документалки даже дети Манато смотреть не станут! — фыркнула Белль, выхватывая из рук брата кассету с «Хрониками» и засовывая её на самую верхнюю полку.       — А твои псевдо-ужастики, — Вайз перехватил её руку и вернул кассету на место с обманчивой мягкостью, — даже Элис не напугают. Она уснёт от скуки раньше, чем появится первый монстр!       — Ах так?!       — Да, так!       Белль, пыхтя от возмущения, резко развернулась и направилась к лестнице.       — Всё! Я умываю руки. Пусть брат сам развлекает клиентов своими скучнейшими рекомендациями!       — И прекрасно! — бросил Вайз ей в спину, хотя Белль уже скрылась наверху.       В прокате повисла тишина. Вайз демонстративно уселся за прилавок, достал телефон и сделал вид, что ничего не произошло. Юдзуха, которая наблюдала за семейной сценой с нескрываемым интересом, присвистнула:       — А они всегда так? Я бы заплатила, чтобы посмотреть полную версию.       Манато тяжело вздохнул. План «попросить помощи у профессионалов» провалился с треском. Он снова оказался в эпицентре выбора, и теперь вариантов стало ещё больше, потому что Белль успела оставить на прилавке две кассеты со своими рекомендациями, а Вайз демонстративно придвинул к ним третью.       — Ладно, — Манато потёр переносицу, чувствуя, как начинает пульсировать в висках, — давайте попробуем по-другому. Элис, что именно тебе не нравится в фильмах ужасов?       Элис вздрогнула от неожиданности. Она явно не ожидала, что он обратится напрямую к ней. Её уши чуть приподнялись, на щеках проступил лёгкий румянец.       — Я... — она запнулась, подбирая слова. — Дело не в том, что они плохие. Просто... вся эта кровь, искажённые тела, крики... Это слишком... реалистично. Я потом не могу уснуть. Мне снятся кошмары. Неделями.       — Но это же круто! — встряла Юдзуха, энергично жестикулируя. — Страх — это эмоция! Адреналин! Ты чувствуешь себя живой!       — Я чувствую себя ужасно, — тихо возразила Элис, и в её голосе прозвучало что-то такое искреннее и беззащитное, что даже Юдзуха на мгновение замолчала. — И я не хочу чувствовать себя ужасно на ночёвке с друзьями. Это ведь... особенный вечер.       Манато перевёл взгляд с одной подруги на другую. Элис стояла, по-прежнему поглаживая корешок кассеты, но теперь её пальцы дрожали. Юдзуха замерла в неестественной позе, словно её прервали на полуслове. В воздухе повисло напряжение — но не враждебное, а, скорее, печальное.       — Слушай, — Манато присел на корточки рядом с Элис, чтобы оказаться на одном уровне глаз. Движение далось ему с трудом: спина ныла после шахты, а колени протестующе хрустнули. — Почему ты ничего не сказала раньше? Мы же друзья. Если тебе страшно — это важно. Если ты не можешь спать после фильмов — это важно. Ты не должна терпеть только ради того, чтобы мы не поссорились.       Элис опустила взгляд и принялась теребить край платья. Ткань уже изрядно помялась — она терзала её весь вечер.       — Я не хотела... навязываться, — прошептала она. — Юдзуха так хотела посмотреть этот фильм. И ты... у тебя был трудный день. Я думала, может быть, я просто... потерплю.       — Терпеть на ночёвке? — Манато покачал головой. — Это неправильно, Элис. Мы собираемся, чтобы хорошо провести время вместе. Если кому-то плохо, то какой в этом смысл? Это не дружба, а каторга какая-то.       Юдзуха, всё это время стоявшая молча, вдруг шумно выдохнула и плюхнулась на пуфик возле стены. Пыль с обивки взметнулась в воздух, и она отмахнулась от неё с досадой.       — Ладно-ладно, — она подняла руки, признавая поражение. — Я поняла. Я перегибаю палку. Элис, прости. Я так увлеклась, что забыла, что не все разделяют мою любовь к расчленёнке.       — Это не расчленёнка, — тихо поправила Элис, — это боди-хоррор. Это разные жанры.       — Да какая разница! — Юдзуха махнула рукой. — Суть в том, что я была эгоисткой. Снова. Но я же исправляюсь, правда? Вот, смотри, я признаю свою неправоту. Это прогресс!       Манато скептически хмыкнул, но в душе отметил, что Юдзуха действительно старается. Неуклюже, по-своему, но старается. Когда она уставала, её обычная броня из шуток и розыгрышей трескалась, и тогда проглядывало что-то настоящее. Жаль только, что для этого нужно было довести её до изнеможения — а она, судя по мешкам под глазами, уже была на грани.       — Ладно, — он поднялся с корточек, чувствуя, как хрустят позвонки, — давайте попробуем найти компромисс. Что-то, что будет достаточно страшным для Юдзухи, но не настолько кровавым, чтобы Элис не могла спать.       — Таких фильмов не существует, — проворчала Юдзуха, но уже без прежнего задора.       — Существуют, — неожиданно подал голос Вайз от прилавка. Он всё ещё держал в руках телефон, но явно прислушивался. — Есть категория психологических ужасов. Минимум крови, максимум напряжения. Или мистические триллеры. Или...       — Или я знаю, что делать! — Манато осенило. — Мы спросим Белль ещё раз. Но теперь с чёткими критериями.       — Она обиделась, — напомнил Вайз.       — Она обиделась на тебя, а не на нас. Белль!       Манато крикнул в сторону лестницы. Через несколько секунд наверху послышались шаги, и Белль появилась на ступеньках с видом оскорблённой королевы, но в глазах её читалось откровенное любопытство.       — Чего?       — Нам нужна твоя помощь, — Манато постарался придать голосу максимально дипломатичное звучание. — Как профессионала. Мы ищем фильм ужасов, но такой, где больше атмосферы и напряжения, чем крови и... э-э-э... анатомических подробностей.       Белль на мгновение задумалась. Потом лицо её осветилось пониманием, и она почти скатилась с лестницы.       — О! Так вы хотите что-то из раннего боди-хоррора! Там ещё не умели делать крутую графику, поэтому работали с атмосферой и намёками. У меня как раз есть кое-что!       Она уже направилась к полкам, но Вайз преградил ей путь рукой.       — Погоди. Ты уверена, что это подойдёт? Ты помнишь, что Элис боится?       — Я помню, — Белль бросила на брата победный взгляд. — Именно поэтому я предлагаю не современный трэш, а классику. Там страшно, но не до тошноты. Напряжение, саспенс, игра теней — всё как надо.       Юдзуха, заскучавшая было на пуфике, оживилась. Она подобралась, как гончая, почуявшая след. Вайз неохотно отступил, признавая, что сестра предложила разумный вариант.       — Тащи! — скомандовала Юдзуха. — И побыстрее, а то мы тут до утра выбирать будем. У меня уже ноги гудят — я с обеда на ногах!       Белль зарылась в стеллажи, бормоча себе под нос. Через минуту она вернулась с добычей — кассетой в потёртой обложке, на которой из тумана проступало что-то отдалённо напоминающее человеческую фигуру.       — «Метаморфозы подсознания», — прочитала она название. — Выпущена восемь лет назад. Минимальные оценки за графику, максимальные — за сценарий и атмосферу. Создатели вдохновлялись классическим Кроненом, но без излишнего натурализма. В основном — психологическое давление, ощущение паранойи и несколько действительно жутких сцен, которые, однако, больше полагаются на воображение зрителя, чем на прямую демонстрацию.       Элис придвинулась ближе, разглядывая обложку. Её уши чуть дрогнули, но не прижались — хороший знак.       — Звучит... приемлемо, — осторожно произнесла она.       — Приемлемо? — Юдзуха выхватила кассету из рук Белль и принялась изучать описание на обороте. — Та-а-ак... «Группа учёных сталкивается с неизвестным феноменом в закрытой лаборатории. Постепенно они понимают, что их тела начинают меняться, но самые страшные изменения происходят в их сознании...» О, а вот это уже интересно!       — Без крови? — с надеждой спросила Элис.       — Ну... — Белль замялась, — кровь там есть. Но её немного. Пара капель из носа в одной сцене и... в общем, это не главное. Главное — атмосфера. И саундтрек. Саундтрек гениальный.       — Берём, — решительно сказал Манато, пока Юдзуха не начала выдвигать новые требования, а Элис — сомневаться. — Сколько с нас?       — Стандартный тариф, — Вайз уже доставал журнал учёта. — Аренда на сутки. Вернуть до завтрашнего вечера, иначе пени.       Пока Манато расплачивался, Юдзуха и Элис уже направились к выходу. Юдзуха что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками с кассетой, а Элис слушала с вежливой улыбкой, изредка кивая. Со стороны они смотрелись как ожившая иллюстрация к басне о двух непохожих сёстрах — одна порывистая и шумная, другая тихая и деликатная.       — Мы в «141» за едой! — бросила Юдзуха через плечо. — Ты, Манато, пока можешь отдохнуть. Ты выглядишь так, будто тебя перемололо что-то.       — Спасибо за комплимент, — усмехнулся Манато, но спорить не стал. Отдых ему действительно не помешал бы.       Когда дверь за девушками закрылась, колокольчик мелодично звякнул, и в прокате снова воцарилась тишина. Манато тяжело опустился на стул, который Белль услужливо пододвинула. Ноги гудели. Плечи ныли. В голове всё ещё крутились обрывки споров о фильмах. Он откинулся на спинку и прикрыл глаза, позволяя себе несколько мгновений покоя.       — Тяжёлый день? — участливо спросила Белль.       — Обычный, — Манато пожал плечами. — Просто долгий. Слушай, а есть какие-нибудь новинки? Не ужасы и не документалки. Что-нибудь для семейного просмотра. Дети просили что-то новенькое, а я уже всё пересмотрел, что у нас было.       Белль и Вайз переглянулись. На этот раз в их взгляде не было искры грядущего конфликта — скорее, какое-то общее знание, понятное только им двоим.       — Вообще-то... — начал Вайз, но Белль его перебила:       — Ты не поверишь, но Элис уже всё предусмотрела.       Манато удивлённо поднял брови.       — В смысле?       — Она заходила к нам неделю назад, — пояснила Белль, и в её голосе зазвучали тёплые нотки. — Сказала, что в честь каникул хочет сделать тебе и детям подарок. Заказала специальную подборку — десяток кассет, все для семейного просмотра. Выбирала лично, консультировалась с нами, пересмотрела кучу обзоров в Интерноте. В общем, подошла к вопросу очень ответственно.       Манато почувствовал, как в груди разливается тепло. Элис ничего не сказала. Конечно же, она ничего не сказала. Это было так в её духе — сделать что-то хорошее и промолчать, боясь, что подарок может быть воспринят неправильно.       — Кассеты уже оплачены, — добавил Вайз, доставая откуда-то из-под прилавка большой бумажный пакет. — Она просила передать их тебе, когда ты зайдёшь. И сказать, что... — он на секунду замялся, вспоминая точную формулировку, — «Это просто подарок. Без всяких обязательств».       — Она так и сказала? — Манато принял пакет, чувствуя его увесистость.       — Почти дословно, — подтвердила Белль. — И ещё просила не благодарить слишком бурно, потому что она смущается.       Манато заглянул в пакет. Десяток кассет в аккуратных коробках, некоторые с яркими обложками, некоторые в более строгом оформлении. Он узнал несколько названий — фильмы, которые он хотел посмотреть с детьми, но всё время откладывал.       — Передайте ей... — он осёкся. — Хотя нет, я сам скажу.       — Вот и правильно, — Белль одобрительно кивнула. — Иногда слова благодарности лучше не перепоручать.       Манато поднялся со стула, чувствуя себя значительно лучше, чем несколько минут назад. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось что-то ещё — тёплое чувство признательности к друзьям, которые, каждый по-своему, заботились о нём.       Он вышел на улицу. Вечерний воздух был напоён влагой — где-то вдалеке уже погромыхивал гром, предвещая скорый дождь. И сразу увидел девушек.       Они стояли чуть поодаль от входа, и Юдзуха как раз демонстрировала Элис какой-то фокус. В руках у неё было эскимо на палочке — уже, кажется, третье за вечер, — и она с сосредоточенным видом пыталась разделить его ровно пополам.       — Смотри, — говорила Юдзуха, высунув кончик языка от усердия, — главное — найти правильную точку приложения силы. Вот здесь, видишь? Если надавить ровно под этим углом...       Раздался характерный треск, и эскимо разделилось на две идеально ровные половинки. Ни крошки не упало на землю, ни капли не стекло по пальцам. Юдзуха, несмотря на усталость, двигалась с ловкостью, выработанной годами подобных трюков.       — Получилось! — Элис захлопала в ладоши, её глаза сияли от восторга. — Как ты это делаешь?       — Коммерческая тайна, — Юдзуха подмигнула и протянула ей одну половинку. — Держи. Заслужила после всех этих споров. Ты была очень терпелива.       Элис приняла угощение с таким благоговением, будто это была не половинка мороженого, а какая-то драгоценность. Она осторожно откусила кусочек и зажмурилась от удовольствия.       Манато улыбнулся, глядя на них. Потом подошёл ближе и покачал головой с притворной обидой.       — А мне? Где моё эскимо?       Элис тут же встрепенулась, её уши встали торчком.       — Ой! Я сейчас сбегаю! Там ещё оставались, я быстро...       Она уже развернулась, готовая бежать обратно в магазин, но Манато мягко придержал её за шиворот.       — Стой, стой, я пошутил, — он усмехнулся. — Не нужно никуда бежать. Тем более у тебя эскимо растает. Лучше скажи спасибо за кассеты. Я их получил.       Элис замерла. Медленно повернулась к нему. Её щёки порозовели, а уши чуть опустились — верный признак смущения.       — Ты... ты уже знаешь?       — Белль и Вайз проболтались, — Манато отпустил её воротник и легонько хлопнул по плечу. — Спасибо, Элис. Это отличный подарок. Детям точно понравится.       — Я... я просто подумала... — она запнулась, подбирая слова. — Ты так много работаешь, и у тебя не всегда есть время выбирать фильмы. А детям нужно что-то хорошее. Вот я и...       — Вот ты и сделала отличную вещь, — закончил за неё Манато. — Серьёзно, спасибо.       Юдзуха, наблюдавшая за этой сценой, доела свою половинку эскимо и облизнула пальцы. Глаза её лукаво блеснули.       — Ладно, голубки, хватит миловаться, — она хлопнула в ладоши. — У нас впереди ночёвка, фильм ужасов и гора вредной еды. Предлагаю двигаться к дому Элис, пока я не съела всё эскимо по дороге. И пока дождь не начался — слышите, как гремит?       — Ты и так уже два съела, — заметил Манато.       — Три, — поправила Юдзуха с гордостью. — Но кто считает? Я сегодня столько бегала, что имею право на дополнительную порцию сахара. С утра на форуме, потом в трёх местах по делам, потом к вам через полгорода... В общем, я заслужила.       Манато покачал головой, но ничего не сказал. Он знал этот тон: когда Юдзуха начинала оправдывать количество съеденного мороженого, это значило, что она действительно устала. Оставалось надеяться, что до особняка она доберётся без приключений.       Друзья направились по улице. Солнце уже окончательно село, и город зажигал огни. Где-то вдалеке снова прогрохотал гром, и первые тяжёлые капли упали на мостовую. Юдзуха ускорила шаг, увлекая за собой остальных, — впереди был долгий вечер. И, судя по всему, совсем не такой, как они планировали.       

***

             Дом Элис — а точнее, особняк семьи Таймфилд — возвышался над окружающими зданиями, как архитектурное воплощение элегантности и достатка. Даже в сгущающихся сумерках, под начинающимся дождём, он выглядел впечатляюще: белоснежные стены, увитые плющом, высокие стрельчатые окна, за которыми горел тёплый свет, и кованые ворота с гербом семьи. Но Манато, глядя на всё это великолепие, почувствовал не восхищение, а странную, привычную уже неловкость. Его собственная квартира была размером с местную прихожую. Впрочем, Элис никогда не давала повода усомниться, что друзья для неё важнее любых стен.       Тяжёлые капли забарабанили по мостовой как раз в тот момент, когда они подошли к воротам. Юдзуха, не дожидаясь приглашения, шмыгнула под козырёк и отряхнула волосы от влаги. Элис нажала кнопку вызова, и массивные створки плавно отворились.       Дворецкий встретил их у входа — пожилой мужчина с безупречной осанкой и выражением лица, которое можно было бы назвать каменным, если бы не лёгкая тень улыбки, мелькнувшая при виде хозяйки с друзьями.       — Добрый вечер, госпожа Элис. Господин Манато. Госпожа Юдзуха. Рад видеть вас вновь. Всё готово к вашему визиту.              — Спасибо, Вальц, — Элис кивнула с той особой вежливостью, которая выдавала в ней аристократку до мозга костей, но при этом звучала на удивление искренне. — Мы хотели бы воспользоваться кухней. И пожалуйста, скажите остальному персоналу, что сегодня они могут отдыхать. Мы справимся сами.       — Как пожелаете, госпожа.       Манато наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках, и обнаружил, что их нет. Он уставился на обувь с молчаливым недоумением. Юдзуха, уже успевшая проскользнуть мимо дворецкого в холл, обернулась с самым невинным выражением лица, какое только можно вообразить:       — Что-то потерял?       — Мои шнурки. Опять.       — Хм, загадка века. Может, эфириалы стащили?       Манато прищурился, но решил, что разборки с Юдзухой — это тот ещё вид спорта, требующий сил, которых у него сейчас не было. Он молча снял ботинки и поставил их у входа. Юдзуха тихо хмыкнула, явно довольная собой, и направилась в гостиную.       Вальц проводил их в главный зал — огромное помещение с высоченными потолками, камином, в котором уже потрескивали дрова, и мебелью, стоившей, вероятно, больше, чем Манато зарабатывал за год. Но несмотря на всю эту роскошь, здесь было уютно. Элис постаралась: на диванах лежали мягкие пледы, на журнальном столике стояли вазы с фруктами и несколько бутылок газировки, а в углу виднелась дверь, ведущая в специальную комнату для просмотра фильмов.       — Кухня в нашем распоряжении, — Элис указала на боковую дверь. — Я распорядилась, чтобы там было всё необходимое.       — Отлично! — Юдзуха потёрла руки в предвкушении. — Потому что я голодная, как стая енотов.       Пакеты с джанк-фудом были отставлены в сторону — чипсы, снеки и сладости предназначались для просмотра фильма. Но перед этим нужно было нормально поужинать. В планах значились лазанья, сырный суп и салат с курицей — меню, которое они обсуждали ещё неделю назад и которое требовало определённых кулинарных усилий.       Кухня в особняке Таймфилдов была размером с небольшую квартиру. Сверкающие хромом поверхности, профессиональная плита, духовой шкаф, способный вместить целого поросёнка, и холодильник, содержимого которого хватило бы на месяц осады. Юдзуха присвистнула, оглядывая это великолепие:       — И как ты здесь что-то находишь? Тут же можно заблудиться! Я бы, наверное, неделю искала соль.       — Я редко сюда захожу, — призналась Элис, слегка смутившись. — Обычно готовит персонал. Но сегодня... сегодня я хотела попробовать сама. С вашей помощью, конечно.       — Ну, с помощью — это ты хорошо сказала, — Юдзуха уже натягивала фартук, который ей протянул Вальц. — Потому что из меня повар, как из эфириала — балерина.       Манато скептично хмыкнул, закатывая рукава. Если и было что-то, в чём он действительно разбирался после нескольких лет опекунства, так это в готовке. Когда у тебя двое детей с разными вкусами, аллергиями и капризами, волей-неволей становишься шеф-поваром широкого профиля.       — Значит так, — он оглядел фронт работ, — распределяем обязанности. Я беру лазанью — это самое сложное. Элис, ты отвечаешь за салат. Юдзуха, на тебе сырный суп, он самый простой. Все согласны?       — Есть, капитан! — Юдзуха шутливо отдала честь, но в её глазах мелькнула тень неуверенности. — Только... как варить сырный суп?       — Я покажу, — пообещал Манато. — Главное — не давай ему пригореть.       Следующий час кухня напоминала поле боя, но в хорошем смысле. Манато колдовал над мясным соусом для лазаньи, попутно объясняя Элис, как правильно нарезать курицу для салата. Элис слушала внимательно, стараясь делать всё идеально ровно — её природная тяга к симметрии проявлялась даже в нарезке овощей. Огурцы ложились на доску кружочками одинаковой толщины, кубики курицы были как под линейку, а листья салата она раскладывала, добиваясь идеального баланса. Манато заметил, что она пару раз украдкой поглядывала на него, словно ожидая оценки, и он коротко кивнул ей с одобрением. Элис тут же расцвела.       Юдзуха же сражалась с сырным супом, как с особо упрямым противником. Через десять минут её фартук уже напоминал абстрактную картину: жирные брызги от бульона, молочные разводы от неудачно влитого молока, загадочное пятно неизвестного происхождения. Она помешивала суп с таким остервенением, будто пыталась выбить из него признание.       — Почему он не становится сырным?! — воскликнула она, когда Манато проходил мимо с очередной порцией нарезанных листов теста.       — Потому что ты забыла добавить сыр, — он заглянул в кастрюлю и усмехнулся. — У тебя пока что просто молочный бульон.       — Ой.       Она потянулась за сыром, но на полпути замерла и на секунду прикрыла глаза. Улыбка на её лице чуть поблёкла.       — Эй, ты в порядке? — Манато заметил это движение.       — Да-да, просто голова немного... — Юдзуха мотнула головой и схватила пакет с тёртым сыром. — Сейчас сварганим! Не отвлекайся, твой соус сейчас убежит!       Манато нахмурился, но вернулся к плите. Он списал её состояние на обычную усталость — Юдзуха и правда носилась весь день. Но в глубине души что-то тихо щёлкнуло, предупреждая, что вечер может пойти не так.       Через некоторое время, совместными усилиями, кулинарный хаос был укрощён. Лазанья отправилась в духовку, распространяя по кухне божественный аромат. Сырный суп приобрёл правильный цвет и консистенцию (после того, как Манато лично добавил в него сыр и специи). Салат с курицей выглядел настолько идеально, что его можно было фотографировать для кулинарного журнала.       Наконец, они расселись за кухонным столом. Огромная столовая в особняке пустовала — Элис настояла на том, что на кухне уютнее. И она была права: здесь, в окружении кастрюль и сковородок, с ароматами от только что приготовленной еды и теплом от плиты, было гораздо душевнее, чем в парадных залах с их музейной торжественностью.       Манато разлил газировку по стаканам и поднял свой:       — За нас. За то, что мы наконец-то выбрали фильм.       — И за то, что я не сожгла суп! — добавила Юдзуха, поднимая стакан.       — И за друзей, — тихо произнесла Элис.       Стаканы звякнули, и ужин начался. Лазанья оказалась превосходной, суп — на удивление съедобным (Юдзуха даже попросила добавки, но когда ей подложили ещё, она лишь поковырялась в тарелке), а салат исчез с тарелок первым.       За едой разговор тёк легко и непринуждённо. Манато рассказывал о работе в шахте — о новом месторождении, которое они обнаружили на прошлой неделе, о смешном случае с новичком, который перепутал породы и чуть не вызвал тревогу, и о том, как его напарник в очередной раз пытался философствовать на тему «смысла жизни шахтёра». Элис слушала с искренним интересом, задавая уточняющие вопросы, а Юдзуха вставляла комментарии, иногда настолько громкие и энергичные, что это начинало походить на спектакль. Манато заметил, что она почти не притронулась к своей порции лазаньи. Лишь гоняла кусочки по тарелке, создавая из соуса замысловатые узоры. Она говорила быстрее обычного, жестикулировала активнее, но под глазами у неё залегли тени, а движения иногда становились чуть замедленными, будто ей требовалось дополнительное усилие для каждой следующей фразы.       — А потом Йидхари сказала, что эти сталкеры — просто фанаты, которые хотели автограф, — Юдзуха фыркнула, размахивая вилкой. — Ну конечно! Фанаты не пытаются взломать личную переписку и не присылают письма с угрозами!       — Ты есть-то будешь? — спросил Манато, кивая на её почти нетронутую тарелку.       — Позже, — отмахнулась она. — Сначала дорасскажу! В общем, мы их вычислили. Люсия теперь ведёт с ними воспитательные беседы.       — Бедные сталкеры, — прокомментировала Элис, и в её голосе звучало искреннее сочувствие. — Люсия может быть очень... настойчивой.       — Настойчивой? — Юдзуха расхохоталась, но смех получился каким-то надтреснутым. — Да после её «бесед» они, наверное, вообще из Интернота удалились и теперь живут в каверне!       Элис тоже поделилась новостями. Её рассказ был менее драматичным, но не менее интересным. Оказывается, в её академии снова случился переполох из-за сада.       — Понимаете, кусты были посажены как-то... хаотично, — объясняла она, и её кроличьи уши нервно подрагивали при одном воспоминании. — Один — здесь, другой — на полметра левее, третий вообще под каким-то странным углом. Я просто хотела помочь. Пересадила их, сделала симметричную композицию, добавила геометрический узор на клумбах...       — И тебе сделали выговор, — догадался Манато.       — Уже второй, — Элис вздохнула. — Директор сказал, что садовый ландшафт — это искусство, а не математика, и что моя «патологическая тяга к симметрии» разрушает творческий дух академии. Но ведь симметрия — это тоже искусство! Разве нет?       — Конечно, искусство, — поддержала Юдзуха, хотя голос её звучал уже не так бодро. — Вот я, например, считаю, что твои симметричные кусты — это шедевр. Особенно по сравнению с тем, что было раньше. Я видела фотографии — там был просто хаос!       — Правда? — уши Элис приподнялись.       — Правда. Хотя, знаешь, хаос тоже имеет своё очарование.       — Не соглашусь, — Элис покачала головой. — Хаос — это... беспорядок. А в беспорядке трудно найти что-то прекрасное.       — Зато в нём легко найти приключения, — парировала Юдзуха, но тут же зевнула, прикрыв рот ладонью. — Ой, простите. Что-то я сегодня... того. С утра на ногах.       Манато переглянулся с Элис. Та едва заметно пожала плечами — мол, тоже заметила, но не знает, что делать. Решили не акцентировать внимание.       Когда с едой было покончено, они переместились в комнату для просмотра фильмов. Это было специально оборудованное помещение — предмет гордости Элис и результат долгой работы персонала. Огромный экран во всю стену, акустическая система, которой позавидовал бы любой кинотеатр, и мебель, спроектированная для максимального комфорта: большой угловой диван, несколько пуфиков разного размера, мягкое ковровое покрытие, в котором ноги утопали.       — Здесь должны были быть ещё Люсия и Йидхари, — сказала Элис, обводя взглядом комнату. — Для них я приготовила отдельные пуфики. Но, увы...       — Йидхари встречается с издателем, — напомнила Юдзуха, плюхаясь на один из пуфиков и тут же поджимая под себя ноги. — Если всё пойдёт хорошо, скоро мы сможем прочитать сборник её рассказов в нормальном издании, а не в самиздате.       — А Люсия?       — Люсия в каверне на объездной. Там какая-то аномальная активность эфириалов. Говорит, взрывоопасные пауки расплодились в невероятных количествах, нужно собрать данные.       — Она одна? — в голосе Элис прозвучало беспокойство.       — Ты же знаешь Люсию, — Юдзуха пожала плечами и снова зевнула. — Даже мне её дух авантюризма не переплюнуть. У неё на роду написано носиться за эфиралами, как за писаной торбой. А потом ещё устроит лекцию.       — Главное, чтобы не наоборот, — заметил Манато. — Чтобы пауки не рассказывали про неё.       Они посмеялись, но в смехе этом была толика тревоги. Жизнь в Нью-Эриду редко бывала спокойной, а работа в кавернах всегда была сопряжена с риском. Но Люсия была профессионалом, и оставалось только верить в её навыки и удачу.       — Ладно, — Манато потянулся, разминая затёкшие плечи, — я бы хотел помыться перед просмотром. День был долгий, а шахта — не самое чистое место.       — Конечно, — Элис кивнула и потянулась к колокольчику. Через несколько секунд появился Вальц. — Вальц, проводите, пожалуйста, Манато в гостевую ванную.       — Сию минуту, госпожа. Прошу следовать за мной, господин Манато.       Дворецкий жестом пригласил его за собой. Манато взял с собой небольшую сумку, которую прихватил из дома — там лежала сменная одежда. Вернее, не просто сменная одежда, а особый комплект: лёгкая пижамная рубашка и штаны, купленные специально для таких вечеров.       Гостевая ванная в особняке Таймфилдов больше напоминала небольшой спа-салон. Мраморные стены, хромированные смесители, душевая кабина с гидромассажем и целая батарея флаконов с гелями, шампунями и прочими банными принадлежностями. Манато включил воду погорячее и с наслаждением шагнул под тугие струи.       Горячая вода смывала не только пыль и грязь, но и напряжение долгого дня. Мышцы постепенно расслаблялись, а мысли текли медленно и плавно. Он думал о пижаме.       У этой пижамы была история. Когда-то Люсия пригласила его на кемпинг — в особенное место, которое она нашла во время одной из своих вылазок. «Там такие пейзажи, Манато! И главное — никого вокруг. Можно будет ходить хоть в пижаме, никто не увидит!» И она подарила ему этот комплект — лёгкий, удобный, идеальный для ночёвки под звёздами. Но поездка так и не состоялась. Сначала помешали срочные дела, потом Люсия нарушила какой-то глупый закон о ночной тишине (она просто пела у костра, но офицеру из Собеза это показалось «нарушением общественного порядка»), потом у Манато начались проблемы с расписанием смен... В общем, кемпинг всё откладывался. Но пижама осталась. И каждый раз, надевая её, Манато вспоминал то обещание, которое они дали друг другу: когда-нибудь они обязательно туда съездят.       Он поймал себя на мысли, что такие подарки были характерны для его более старших подруг. Йидхари тоже любила делать подобные жесты. Когда она звала куда-то — обычно к морю, — то обязательно приносила что-то «тематическое». Для пляжа это были шорты-плавки, которые она купила «просто потому, что они тебе пойдут». Для похода в кошачье кафе — шапочки-мерч с ушками для детей. Для вечера в караоке — забавный галстук с музыкальными нотами. Каждая такая вещь была не просто подарком, а частью какого-то общего плана, общего будущего времяпрепровождения.       Люсия и Йидхари были старше, опытнее, увереннее. Они не боялись проявлять заботу открыто и прямо. Они понимали, что Манато, при всей его кажущейся суровости, ценит такие жесты. Ценит, когда о нём думают заранее, когда планируют что-то вместе, когда дарят не просто вещь, а частичку будущего общего воспоминания.              А вот Юдзуха и Элис... они действовали иначе.       Юдзуха вообще считала, что Манато «не нуждается во всей этой сентиментальной чуши». Её подарками были проделки и розыгрыши: то острый соус в рамэне, то внезапно исчезнувшие шнурки, то подменённое расписание смен. Она выражала свою привязанность через хаос, через вечную игру в «кто кого переиграет». И Манато это принимал — в конце концов, он знал, что за всеми этими проказами скрывается искренняя дружба. Просто Юдзуха не умела иначе. Или не хотела уметь.       Элис же... Элис была полной противоположностью. Он вспомнил, как сегодня в Random Play она два часа не могла выдавить из себя ни слова. Как боялась навязываться. И как в итоге всё равно позаботилась — просто сделала это молча, через кассеты, через Белль и Вайза, через чужие руки. Её подарки — как те самые кассеты для семейного просмотра — были тщательно продуманы, но спрятаны за ширмой смущения и неловких объяснений.              «Наверное, в этом и есть разница, — подумал он, намыливая волосы. — Люсия и Йидхари научились говорить прямо. Элис пока умеет только действовать. Но она учится. Юдзуха тоже учится, просто у неё свои методы».       Он вспомнил, как Юдзуха сегодня признала, что перегибает палку. Как Элис, преодолевая смущение, рассказала о своих страхах. И ещё он вспомнил собственные слова, сказанные в прокате: «Если тебе страшно — это важно. Ты не должна терпеть только ради того, чтобы мы не поссорились». Эти слова задержались в нём, словно эхо, и теперь, под струями горячей воды, он осознал, что они были нужны не только Элис. Они были нужны и ему самому.       Манато выключил воду и потянулся за полотенцем. Вытерся, расчесал волосы, а потом занялся ушами и хвостом — процедура, требовавшая времени и терпения. Шерсть, если за ней не ухаживать, могла сваляться и доставлять дискомфорт, а он и так достаточно натерпелся за день.       Вальц забрал его грязную одежду для стирки, и Манато остался в одной пижаме. Он чувствовал себя обновлённым, посвежевшим и почти готовым к просмотру фильма. Почти — потому что перед этим нужно было вернуться в комнату и узнать, не передрались ли девушки без него.       Он шёл по коридорам особняка, ориентируясь на приглушённый свет и звуки, доносящиеся из гостиной. Но когда он открыл дверь в комнату для просмотра, то замер на пороге.       Элис стояла посреди комнаты в своей розовой пижаме с вышитыми морковками. Её кроличьи уши дрожали мелкой дрожью, а пушистый хвостик нервно подрагивал, прижатый к спине. Руки она прижимала к груди с такой силой, будто пыталась удержать рвущееся наружу сердце.       А на полу, в окружении рассыпанных кассет, лежала Юдзуха. Одна рука была отброшена в сторону, пальцы чуть подрагивали, будто она даже в отключке пыталась что-то схватить. Лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина, а дыхание было частым и неглубоким — так дышит загнанный зверь.       — Что случилось? — голос Манато прозвучал резче, чем он хотел.       — Я не знаю! — в голосе Элис слышалась паника на грани срыва. — Мы просто разговаривали, а потом она вдруг сказала, что ей жарко, и... и начала заваливаться. Я едва успела подхватить, но она тяжёлая, и...              Манато в два шага пересёк комнату и опустился на колени рядом с Юдзухой. Приложил ладонь ко лбу. Кожа горела. Он осторожно приподнял её веко — зрачок реагировал на свет, что уже было хорошим знаком.              — Юдзуха, — позвал он. — Ты меня слышишь?       — Ммм... — она повела головой, не открывая глаз. — Манато?.. Что-то мне... нехорошо...       — Вижу, — он обернулся к Элис. — Нужно вызвать врача.       — Я уже! — Элис махнула рукой в сторону двери. — Вальц вызвал доктора из семейной клиники. Он будет через пятнадцать минут.       Манато кивнул и снова повернулся к Юдзухе. Её дыхание было частым, но не настолько, чтобы говорить об угрозе жизни. Скорее, это походило на сильный жар — возможно, грипп или переутомление. Он вспомнил, как она гоняла еду по тарелке, как зевала за столом, как прикрывала глаза на кухне. Надо было настоять, чтобы она отдохнула сразу. Но кто бы его послушал.       — Ты что-то ела странное? — спросил он, пытаясь нащупать причину. — Может, те эскимо были несвежими?       — Не знаю... — пробормотала она. — Вроде нормальные были... Но теперь... кружится всё...       Она попыталась приподняться, но Манато мягко удержал её за плечи.       — Лежи. Не двигайся. Сейчас придёт врач.       Через десять минут, которые показались вечностью, в особняк прибыл доктор — сухонький пожилой мужчина с усталым, но добрым лицом и саквояжем, набитым медицинскими инструментами. Он осмотрел Юдзуху быстро и профессионально: послушал дыхание, измерил температуру, проверил рефлексы.       — Ничего страшного, — объявил он наконец, выпрямляясь. — Острое переутомление, лёгкое обезвоживание и, похоже, небольшой тепловой удар. Она, случайно, не провела много времени на солнце сегодня?       — Она бегала по городу полдня, — вспомнила Элис. — Говорила, что у неё были какие-то дела, а потом сразу к нам.       — Ну вот, — доктор кивнул. — Организм молодой, но даже у молодых есть пределы. Никаких лекарств не нужно. Полный покой, обильное питьё и сон. Завтра будет как новенькая. Если, конечно, даст себе отдых.       — Она не даст, — прокомментировал Манато, глядя на Юдзуху, которая уже пыталась приподняться на локтях, несмотря на протесты врача.       — Я в порядке! — её голос прозвучал слабо и неубедительно. — Правда. Просто голова немного кружится. Давайте уже фильм смотреть!       — Никакого фильма, — отрезал доктор. — Постельный режим до утра. И пить воду. Много воды.       Юдзуха попыталась возразить, но её организм, видимо, решил, что с него хватит: она снова откинулась на подушки, которые предусмотрительно подложила Элис, и глаза её сами собой закрылись.       Доктор дал последние рекомендации, оставил порошок от головной боли — на всякий случай — и удалился в сопровождении Вальца. В комнате остались только трое друзей.       Юдзуха уже проваливалась в сон — неровный, беспокойный, но сон. Её дыхание постепенно выравнивалось, румянец на щеках становился менее ярким.       Манато поднялся с колен и отряхнул пижамные штаны. Он чувствовал себя... неловко. Ситуация явно вышла за рамки запланированного вечера. Фильм ужасов отменялся, ночёвка превращалась в лазарет, а он, здоровый парень, торчал посреди всего этого в пижаме, без шнурков, с мыслями о том, что его присутствие сейчас — скорее помеха, чем помощь.       — Я, наверное, пойду, — произнёс он тихо, обращаясь к Элис. — Раз такое дело, никакого просмотра не будет. Юдзуха ясно дала понять: без неё не смотреть. А оставаться здесь в такой ситуации... неудобно.       — Не смотреть? — Элис удивлённо моргнула, всё ещё прижимая руки к груди. — Но...       — Если бы ей было действительно плохо, я бы остался, — продолжал Манато. — Но доктор сказал, что это просто переутомление. Отоспится — и завтра будет как новенькая. А я могу взять дополнительную смену завтра, раз уж всё равно не высплюсь.       Он уже развернулся к выходу, когда услышал за спиной неожиданно твёрдый голос:       — Стой.       Манато замер. Элис никогда не говорила таким тоном. Он обернулся.       Элис стояла, выпрямившись во весь свой небольшой рост. Её уши больше не дрожали — они стояли торчком, как два восклицательных знака. В глазах, обычно мягких и немного испуганных, сейчас горела решимость — та самая, которую она так долго прятала за смущением и страхом быть навязчивой.       — Остановись, Манато, — повторила она, и её тихий голос обрёл какую-то новую, неожиданную жёсткость. — Ты никуда не пойдёшь.       — Но...       — Нет, послушай меня. Ты в Random Play сказал мне одну вещь. Ты сел передо мной на корточки и сказал: «Если тебе страшно — это важно. Ты не должна терпеть только ради того, чтобы мы не поссорились». Помнишь?       Манато помнил. Каждое слово.       — А теперь я скажу тебе, — продолжала Элис, и голос её дрогнул, но лишь на секунду, — ты устал. Это тоже важно. Ты работал целый день в шахте, потом два часа стоял в прокате, потом готовил ужин. Ты едва на ногах держишься. И ты хочешь сейчас тащиться куда-то через ночной город? Ты знаешь, что последний поезд на Вайфэй уходит через двадцать минут? Ты не успеешь.              — Я что-нибудь придумаю...       — Что ты придумаешь? — она упёрла руки в бока, и этот жест выглядел так непривычно на фоне её обычной застенчивости, что Манато растерялся окончательно. — Твоя одежда в стирке. Ты пойдёшь по улице в пижаме? Под дождём?       — Я мог бы попросить Вальца...       — Вальц уже ушёл! — Элис почти топнула ногой — той самой маленькой ножкой в розовом тапочке с кроличьими ушками. — И потом, дело не в дожде и не в одежде. Ты всё время помогаешь другим. Ты берёшь дополнительные смены, чтобы у детей было всё необходимое. Ты готовишь ужины, стираешь, чинишь всё, что ломается. Ты никогда не просишь о помощи. Ты никогда не позволяешь себе быть обузой. Но знаешь что? Друзья — это не обуза. Принимать помощь — это нормально. И я хочу тебе помочь. Прямо сейчас. Оставаясь здесь, ты не мешаешь мне. Ты... ты делаешь меня счастливой, потому что я могу хоть что-то для тебя сделать. Ты понимаешь это?       Манато молчал. Он стоял, глядя на эту маленькую, обычно робкую девушку, которая сейчас говорила вещи, которые ему давно нужно было услышать. И чувствовал, как что-то внутри него — старая, заскорузлая гордость, привычка всё делать самому, страх быть должным — начинает трескаться и осыпаться.       — К тому же, — Элис сложила руки на груди и демонстративно надула губы, но в глазах её всё ещё горела решимость, — если ты промокнешь в своей пижаме, то заболеешь. И кто тогда будет заботиться о детях? Кто будет работать? Ты подумал об этом?       Манато перевёл взгляд на окно. По стеклу и правда барабанили крупные капли, а где-то вдалеке рокотал гром. Когда успела разразиться гроза?       — И ещё, — Элис указала на пакет, который так и стоял у двери, — ты принёс с собой десять кассет. Десять! Отличных семейных фильмов. Да, мы не можем смотреть ужасы без Юдзухи. Но мы можем посмотреть что-то из этого. Или ты хочешь, чтобы мой подарок пропадал зря?       В её голосе прозвучала такая искренняя обида, что Манато не выдержал. Он рассмеялся — негромко, но искренне, чувствуя, как вместе со смехом уходит напряжение последних часов.       — Ладно, ладно, сдаюсь, — он поднял руки, признавая поражение. — Ты меня убедила. Я остаюсь.       Элис хотела что-то сказать, но Манато уже шагнул к ней и потрепал по голове — аккуратно, но достаточно сильно, чтобы её тщательно уложенная симметричная причёска превратилась в беспорядок.       — Эй! — она отпрянула, но в голосе её не было настоящего возмущения. — Моя причёска!       — Прости, не удержался, — Манато усмехнулся, наблюдая, как она подбегает к зеркалу и начинает судорожно поправлять волосы. — Это была месть за то, что ты меня отчитала. И за то, что была права.       — Я не отчитывала, — пробормотала Элис, пытаясь вернуть укладке былую симметрию. — Я просто высказала своё мнение.       — В очень жёсткой форме.       — В единственно возможной, чтобы до тебя дошло.       Манато хмыкнул, признавая её правоту. Потом подошёл к пакету с кассетами и взял его в руки.       — Давай посмотрим, что там у нас. Ты сказала, что выбирала это для семейного просмотра?       — Да, — Элис наконец справилась с причёской и подошла ближе. — Я консультировалась с Белль. Она сказала, что эти фильмы подходят для детей, но при этом достаточно интересные, чтобы взрослые не скучали.       Они устроились на диване и начали перебирать кассеты. Действительно, подборка была отличной: несколько анимационных фильмов для самых маленьких, пара семейных комедий, одно приключенческое фэнтези и три романтические истории. Манато заметил, что на романтических кассетах были пометки «для особого случая» — видимо, Элис планировала, что их он будет смотреть один или с кем-то особенным.       — Почему ты выбрала именно это? — спросил он, разглядывая одну из кассет.       Элис смутилась и сложила руки перед собой.       — Это был... подарок. На день рождения. Только я не успела вручить его вовремя, а потом всё откладывала, потому что думала, что это будет выглядеть странно...       — Подарок на день рождения? Но мой день рождения был три месяца назад.       — Я знаю! — Элис опустила глаза. — Я купила их за неделю до, но потом испугалась, что ты неправильно поймёшь, и спрятала. А потом, когда заказывала новые кассеты для себя, увидела их и решила, что глупо держать такой подарок в тайне. Вот и отнесла в Random Play, чтобы Белль и Вайз передали их тебе, когда ты зайдёшь. Так... проще. Не так страшно.       Манато отложил кассету и посмотрел на Элис. Она сидела, сжавшись в комочек, и выглядела при этом такой беззащитной, что у него защемило сердце. И снова он услышал эхо своих собственных слов: «Если тебе страшно — это важно».       — Элис, — он говорил мягко, почти шёпотом, — спасибо. Это отличный подарок. И я бы хотел, чтобы ты вручила его мне лично. Без посредников. Это же дружеский жест, в нём нет ничего постыдного или неловкого.       — Правда? — она подняла на него глаза.       — Правда. И знаешь что? Давай прямо сейчас посмотрим что-нибудь из этого. Выберем фильм, который понравится и мне, и тебе.       Элис просияла. Её уши радостно встали торчком, а на щеках проступил лёгкий румянец — на этот раз не от смущения, а от удовольствия.       — Но Юдзуха... — она бросила взгляд на спящую подругу.       — Юдзуха сама сказала: без неё не смотреть ужасы. А это не ужасы, — Манато подмигнул. — Так что формально мы её запрет не нарушаем. Манато вышел из комнаты, а Элис переодела Юдзуху в её пижаму. После Манато аккуратно отнёс её в гостевую спальню. Элис хвостиком прошла за ними и написала аккуратную записку. После они вернулись.       Они ещё немного порылись в кассетах, и Манато наконец выбрал одну — фильм, который он уже видел, но который идеально подходил для этого вечера.       — «Отражения», — прочитала Элис название. — О, это же работа режиссёра Хэмиша! Я читала о нём в журнале. Говорят, он гениально работает с симметрией кадра.       — Именно поэтому я его и выбрал, — Манато вставил кассету в плеер. — Там каждый кадр выстроен как математическая формула. Думаю, тебе понравится.       Он оказался прав. С первых же минут фильма Элис буквально прилипла к экрану. Хэмиш действительно был мастером симметричной композиции: каждый кадр его фильма выглядел как идеально сбалансированная картина. Здания отражались в водной глади, создавая иллюзию перевёрнутого мира. Персонажи двигались по геометрически выверенным траекториям. Даже диалоги были построены с какой-то математической точностью — вопрос следовал за ответом, шутка за шуткой, драматический момент за моментом облегчения.       Манато и Элис устроились на диване, поставив между собой пакеты с чипсами и бутылки с газировкой. Постепенно, по мере развития сюжета, они начали обсуждать увиденное:       — Смотри, как он выстроил эту сцену! — Элис указывала на экран, где главный герой стоял в центре зала с зеркальными стенами. — Каждое отражение создаёт новый слой реальности. Это же гениально!       — А по-моему, сценарист перемудрил, — возразил Манато. — Как герой мог не заметить, что его отражение двигается с задержкой? Это же очевидно!       — Это часть концепции! Он настолько погружён в свои мысли, что не замечает очевидного. Это метафора его эмоционального состояния!       — Или просто глупость, — Манато усмехнулся. — Но я признаю — визуально красиво.       — Вот именно! — Элис захрустела чипсами, не отрывая взгляда от экрана. — Визуальная составляющая тут на первом месте. Сюжет — на втором.       Они продолжали смотреть и обсуждать. Иногда Манато комментировал, что та или иная сцена понравилась бы его детям — например, момент с говорящим котом явно был рассчитан на младшую аудиторию. Иногда отмечал, что какой-то поворот сюжета зацепил бы Люсию — та обожала детективные линии. Элис, в свою очередь, предполагала, что Йидхари оценила бы романтическую подноготную истории, а Юдзуха, будь она в сознании, наверняка бы критиковала отсутствие экшена.       Фильм закончился, но им не хотелось спать. За окном по-прежнему барабанил дождь, в камине тихо потрескивали дрова, а в комнате царил тот особый уют, который бывает только поздней ночью в хорошей компании.       — Может, ещё один? — предложила Элис.       — Давай.       Они выбрали следующий фильм — на этот раз приключенческое фэнтези. И снова началось обсуждение: логика магической системы, мотивация злодея, правдоподобность спецэффектов. Манато заметил, что в какой-то момент они стали сидеть ближе друг к другу, чем в начале вечера. Пакет с чипсами переместился на пол, газировка была почти допита, а дистанция между ними сократилась до минимума.       — Хочешь, расскажу, за что я на самом деле получила выговор? — неожиданно спросила Элис, когда на экране замелькали титры.       — Давай, — Манато откинулся на спинку дивана.       — Дело было не только в кустах, — она вздохнула. — Понимаешь... В академии есть традиция: каждый год студенты ландшафтного факультета создают проект сада. И в этом году я предложила проект симметричного сада. Полностью симметричного — каждая клумба, каждый куст, каждое дерево должны были отражать друг друга. Идеальная гармония.       — Звучит неплохо.       — Директор так не считал, — Элис грустно улыбнулась. — Он сказал, что симметрия убивает жизнь. Что сад должен дышать, быть естественным, а не похожим на чертёж. И что моя «патологическая тяга к порядку» — это не достоинство, а недостаток.       — Глупость, — фыркнул Манато. — Симметрия — это тоже жизнь. Кристаллы симметричны. Цветы часто симметричны. Даже наши лица в идеале симметричны.       — Правда? — Элис посмотрела на него с надеждой.       — Правда. Твой директор просто не понимает красоты порядка. Но это не значит, что порядка не существует.       Элис немного помолчала, обдумывая его слова, а потом вдруг спросила:       — Манато, а ты когда-нибудь чувствовал, что твоя жизнь... слишком хаотична? Ну, как тот сад, который я пыталась исправить?       Вопрос застал его врасплох. Он задумался на мгновение, глядя на экран, где уже начиналась заставка следующего фильма.       — Иногда, — признался он. — Когда дети болеют, когда на работе завал, когда денег не хватает до зарплаты... тогда кажется, что всё идёт кувырком. Но потом я вспоминаю, что у меня есть друзья. Что ты, Юдзуха, Люсия, Йидхари — вы всегда рядом. И хаос становится... не таким страшным.       — Значит, друзья — это твоя симметрия? — Элис слабо улыбнулась.       — Наверное, да. Друзья — это то, что держит мою жизнь в равновесии. Даже когда Юдзуха подсыпает мне острый соус в рамэн, — он усмехнулся. — Это тоже часть симметрии. Её проделки и ваша забота — они уравновешивают друг друга.       Элис кивнула, и они снова замолчали, глядя на экран. Но теперь в этом молчании было что-то новое — какое-то глубокое понимание, которого не было раньше.       Они посмотрели ещё один фильм. И ещё один. Еда закончилась, за окном начало светать, а они всё сидели на диване, время от времени обмениваясь короткими репликами, улыбаясь, иногда смеясь над особо нелепыми моментами. Где-то после четвёртого фильма Элис начала клевать носом, и Манато предложил ей лечь поудобнее.       — Я не хочу спать, — пробормотала она, но уже через несколько минут её голова склонилась ему на плечо.       Манато не стал её будить. Он осторожно поправил плед, чтобы укрыть её, и продолжил смотреть фильм — теперь уже в одиночестве, под тихое сопение спящей Элис и мерный стук дождя за окном.       В какой-то момент он и сам начал засыпать. Последнее, что он помнил — это титры очередного фильма, отражающиеся в тёмном экране, и ощущение тепла и покоя, которое разливалось по всему телу.       

***

             Юдзуху разбудило солнце — яркое, настырное, совсем не похожее на вчерашний дождливый вечер. Оно заливало гостевую спальню таким золотом, что даже пылинки в воздухе казались праздничными. Несколько секунд она просто лежала, глядя на балдахин над кроватью и пытаясь сообразить, почему чувствует себя такой отдохнувшей и одновременно пустой. Потом память вернулась рывком: спор в прокате, гонка по городу, готовка, духота, головокружение... и темнота.       Она рывком села, ожидая волны слабости, но тело слушалось на удивление хорошо. Только в горле пересохло, как после долгой репетиции. На тумбочке стоял стакан с водой и лежала записка. Почерк был аккуратный, почти каллиграфический — Элис.        «Юдзуха! Надеюсь, тебе лучше. Ты уснула вчера — доктор сказал, переутомление. Мы с Манато решили тебя не будить. Если проснёшься раньше нас, не пугайся. Вода на тумбочке, завтрак будет в столовой в любое время. Отдыхай! P.S. Фильм ужасов без тебя не смотрели, не волнуйся :-)»              Юдзуха прочитала, и что-то в груди ёкнуло. Странное чувство — смесь благодарности и смущения. Она залпом выпила воду и спустила ноги с кровати. Движения были осторожными — она ещё не до конца доверяла собственному телу после вчерашнего. Мысль о том, что она рухнула прямо посреди комнаты, заставила поморщиться. Глупо вышло. Глупо и... стыдно. Манато с Элис наверняка перепугались. А ведь они собирались смотреть фильм. Из-за неё всё пошло кувырком.       Она встала, заметила, что на ней её собственная пижама. Видимо, кто-то заботливо переодел её вчера — скорее всего, Элис, потому что Манато ни за что не справился бы с пуговицами на её рубашке, не разбудив. От этой мысли стало тепло. Она вышла в коридор.       В доме было тихо. Пахло свежестью — где-то открыли окно после грозы, и утренний воздух смешивался с едва уловимым ароматом выпечки. На полпути к лестнице Юдзуха чуть не столкнулась с Вальцем, который нёс стопку свежевыглаженных полотенец.              — Доброе утро, госпожа Юдзуха, — произнёс он с той особой, чуть старомодной учтивостью, которая почему-то всегда вызывала у неё желание встать по стойке смирно. — Рад видеть вас в добром здравии. Завтрак подан в малой столовой. Госпожа Элис распорядилась приготовить ваши любимые тосты с ягодным джемом.              — Спасибо, Вальц, — Юдзуха улыбнулась. — Вы — сокровище, а не дворецкий. Передайте повару, что я его обожаю.              Тот чуть склонил голову, и Юдзухе показалось, что в его глазах мелькнула искорка смеха.              — Непременно передам. Ваша одежда постирана и ожидает в гардеробной у лестницы. Обувь также приведена в порядок.              — Обувь? — Юдзуха машинально глянула в сторону прихожей. — А, точно. Спасибо.              Она не торопилась в столовую. Вместо этого на цыпочках подошла к двери в комнату для просмотра фильмов. Сердце колотилось чуть быстрее обычного — почему-то было важно увидеть, как они там.       Дверь была приоткрыта. Юдзуха заглянула внутрь — и замерла, едва не пискнув от восторга.       В комнате царил хаос ночного киномарафона: пустые пакеты из-под чипсов, бутылки от газировки, рассыпанные по полу кассеты. Экран телевизора показывал заставку давно закончившегося фильма. А на диване, в живописном беспорядке, спали двое.       Манато развалился, как медведь в берлоге: одна нога свешивалась на пол, рука покоилась на спинке дивана, голова запрокинута. Он тихо похрапывал, и волчьи уши чуть подрагивали в такт дыханию. На его массивной груди, свернувшись калачиком, лежала Элис. Её розовая пижама с вышитыми морковками задралась, кроличьи уши безвольно обмякли, как две тряпочки, а на губах застыла лёгкая, безмятежная улыбка. Она выглядела абсолютно счастливой.       Юдзуха прикусила губу. Первым порывом было схватить телефон и сделать снимок — такой компромат выпадает раз в жизни! Можно было бы дразнить их неделями, намекать на всякое, сочинять невероятные истории. Но уже через секунду она одёрнула себя.       Нет. Это было бы... неправильно. Нечестно. Они не знали, что она проснётся. Они не бросали её, заботились, не стали смотреть фильм ужасов без неё, хотя могли бы. И Элис, которая всегда боялась навязываться, вчера, судя по всему, нашла в себе силы уговорить Манато остаться. А он, вечно усталый и гордый, позволил себе эту слабость.       Юдзуха тихо, на цыпочках подошла к дивану и подняла с пола сбившийся плед. Осторожно, стараясь не разбудить, накрыла обоих. Манато что-то пробормотал во сне и приобнял Элис покрепче. Та, не просыпаясь, прижалась к нему ещё сильнее, уткнувшись носом в его плечо.              — Сладких снов, голубки, — прошептала Юдзуха и так же на цыпочках вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.              В прихожей она нашла свою обувь, аккуратно поставленную у стены, а рядом — тяжёлые ботинки Манато. Всё ещё без шнурков. Юдзуха сунула руку в карман пижамы и вытащила два помятых, но целых шнурка. Повертела в пальцах. Хорошо, что она была предусмотрительна и спрятала шнурки в пижаме, чтобы их не нашли.       Когда-то давно стянуть шнурки у Манато было верхом веселья. Каждый раз он хмурился, ворчал, а потом завязывал ботинки проволокой или просто шёл так, демонстративно шаркая подошвами. Это была старая, проверенная игра — её фирменный знак. Но сейчас, глядя на эти шнурки, она не чувствовала прежнего азарта.       Что-то изменилось. Может быть, вчерашний день, когда она переоценила свои силы и рухнула, показал ей кое-что важное. Может быть, слова, которые она случайно услышала в Random Play — как Манато говорил Элис, что её страхи важны, — засели в голове. А может, просто утро после грозы всегда приносит ясность.       Она вспомнила, как сама вчера обещала две недели без розыгрышей. Сделка не состоялась — фильм ужасов они так и не выбрали, да и Манато в итоге вообще в душе голосовал за семейное кино. Но обещание всё равно звенело в ушах. «Я решила, что стану лучше в этом». Может, пора начать?       Юдзуха усмехнулась. Розыгрыши она любила и бросать их совсем не собиралась. Но теперь у неё был способ получше. Не воровать, а... напоминать. Мягко. С улыбкой. О том, что они — семья. И этот новый способ, с учётом сегодняшней картины на диване, открывал перед ней гораздо более интересные перспективы, чем жалкие шнурки.       Она положила шнурки на тумбочку рядом с ботинками и выпрямилась.              — Вот так. Новый сезон — новые правила.              В малой столовой её уже ждал обещанный завтрак. Тосты с ягодным джемом, свежий чай, вазочка с сезонными фруктами. Юдзуха уселась за стол и принялась за еду с аппетитом, которого не чувствовала со вчерашнего утра. Вчерашний обморок казался теперь далёким и почти нереальным. Осталась только лёгкая слабость в ногах и ощущение, что она получила второй шанс на этот день.       Через час, когда она уже доедала вторую порцию тостов и лениво листала какой-то журнал, оставленный Элис на столе, в столовую вошли.       Манато выглядел помятым: на щеке отпечатался шов от диванной подушки, волосы торчали в разные стороны, а уши стояли под совершенно невозможным углом. Элис семенила чуть позади, её причёска окончательно потеряла симметрию, кроличьи уши торчали асимметрично — одно выше другого, — и она постоянно поправляла то манжетку пижамы, то край воротника.              — Доброе утро, спящие красавцы! — пропела Юдзуха, откладывая журнал. — Как вам спалось?              Элис покраснела до кончиков ушей. Манато демонстративно зевнул, но кончики его собственных ушей дрогнули.              — Нормально, — буркнул он, усаживаясь за стол и пододвигая к себе кофейник. — А ты как? Голова не кружится?              — Я — великолепно. Выспалась за всех вас. Кстати, у меня для тебя сюрприз.              Манато напрягся и замер с чашкой в руке.              — Опять?              — На этот раз приятный, — Юдзуха кивнула в сторону прихожей. — Проверь свои ботинки.              Он недоверчиво вышел. Элис замерла, не донеся кусочек тоста до рта. Через минуту Манато вернулся, держа в руках шнурки так, будто они могли укусить.              — Ты... вернула?              — Ага. Решила, что старые шутки себя изжили. Пора переходить на новый уровень.              — Какой? — подозрительно спросил Манато, но в его голосе уже не было настоящей тревоги — скорее любопытство.              Юдзуха перевела взгляд на Элис, которая всё ещё пыталась спрятаться за чашкой чая, и улыбнулась самой хитрой из своих улыбок — той самой, от которой у друзей обычно начинали дёргаться глаза.              — Узнаете. Когда придёт время.              Элис тихо пискнула. Манато вздохнул и принялся за кофе, бормоча что-то о том, что «лучше бы шнурки не возвращала». Но Юдзуха заметила, как уголки его губ дрогнули в усмешке. А когда он пододвинул к Элис вазочку с джемом — просто так, без слов, — та благодарно кивнула, и её уши наконец чуть расслабились.       Гроза закончилась. За окнами сияло солнце, город просыпался, и впереди был долгий, хороший день. Фильм ужасов они посмотрят в другой раз — вместе с Люсией и Йидхари, как и планировалось. А пока можно было просто сидеть за столом, пить кофе, смеяться и чувствовать, что всё идёт правильно.