Ороси мою могилу слезами

Сколько Аластор помнил себя при жизни — она всегда была рядом, ходила за ним по пятам и бегала вечно виляющим хвостиком. В каждом счастливом, пропитанном сахарной пудрой моменте. В каждом горестном, пахнущем столетней плесенью случае. Она держала его за руку, переплетая их костлявые пальцы и поглаживая каждую костяшку его смуглой кисти. В дни ужаснейших утрат она крепко прижимала подрагивающее тело Аластора к себе, нежно щебеча о быстротечности времени и наступлении завтра. Того самого завтра, которое тёплым ручейком солнечных лучей проникнет под устланную венами кожу, с болезненными судорогами вгрызётся в сознание и надёжно засядет в нём с мыслью о долгожданном и достигнутом умиротворении. Только она знала непозволительно много о нём. О том, как он оглядывался по сторонам, стараясь нащупать взглядом такую родную блондинистую макушку; о том, каким помешанным на деле он может быть; о том, сколько еще маленьких изюминок в себе хранит. Она ведала о его жажде открывать их исключительно ей на протяжении всей жизни — до самого конца, и неважно, как скоро они его достигнут. Словно любой публичный намёк на сокровенные тайны Аластора мог заставить её навечно захлебнуться собственной тягучей кровью и медленно сомкнуть парящие ресницы, она верно хранила каждый секрет. В глубинах своего сознания и на самом корне языка держала знание о каждой его колючей слабости. Аластор безоговорочно доверял ей. Не нужно было устраивать испытания, чтобы продемонстрировать преданность друг другу. Проверкой на прочность стала сама жизнь: судьба решала, где и когда их узы, словно переплётенные нити, будут подвергаться ударам остроконечных лезвий. Аластор доверял ей настолько сокровенное, что в шутку мог называть ходячей энциклопедией или точной биографией своей жизни. Делилась и она, но, как оказалось, далеко не всем. Самый запоздалый росток, совсем ещё не протянувший нежные лепестки к солнцу, она решила оставить себе. Задумала сама о нём заботиться, растить, поливать, а после — вырвать растение с мочковатыми корнями. Это была тайна, которую она оказалась не в силах открыть, из-за которой не могла рыдать горячими, обжигающими слезами в столь родной бордовый жилет. Сама суть секрета могла оставить рваную рану куда большего размера, нежели его незнание. Но изуродованный молчанием стебель ещё устремлённее выгрызал дорогу к свету — скрывать правду становилось всё тяжелее. Сухие, поверхностные разговоры, опущенный в пол взгляд и редкие посещения его скромной обители — всё это посеяло в сердце маленькое семя сомнения. Позже оно расползлось высохшими корягами, нещадно разрывающими подкожные ткани и ломающими рёбра. В тот день лезвию Госпожи Судьбы всё же удалось надрезать переплетённые нити. Крепкий канат с рваным хрустом лопнул, и из него плавно посыпались тонкие, шершавые волокна. В тот злополучный миг два самых близких и родных человека преодолели точку невозврата. Подозрения были высказаны, а слова нужных в ту секунду поддержки и раскаяния засели глубоко внутри. Она не сказала, промолчала, испугалась, а позже ушла. Аластор не пошёл за ней — отпустил, посчитал её одиночество необходимым. Время медленно тянуло свое бремя в виде позолоченной колесницы, вырисовывающей замысловатые узоры на песчаной дороге. Летели дни, недели, месяцы, а она так и не пришла. В душу Аластора пробились страхи, которые он так долго сдерживал; они огромными комами затоптали его некогда трезвое, аналитическое сознание. Мужчина потерял счёт дням, медленно падая в пучину неведения. Он понятия не имел, как был ей необходим. Как ей были необходимы его острые черты лица, его громкий голос, его излюбленный костюм-тройка, его незаменимая поддержка. Она отдала бы самое дорогое за последнее прикосновение к его холодной, усыпанной шрамами и мелкими занозами руке. Как же ей хотелось в последний раз услышать этот тембр лично, не из закладывающего уши радиоприёмника. Нет. Услышать его бархатный голос с хрипотцой у себя над ухом, почувствовать опаляющее теплом дыхание. Самым ценным в мире считается человеческая жизнь. Без свободного дыхания легких и размеренного ритма сердца люди не нажили бы тех богатств, которые сейчас считают главным сокровищем. Она, Чарли, была готова отдать собственную душу за исполнение последнего заветного желания, но время её пребывания в земном мире недавно сократилось до пары часов. И кроме этой ускользающей жизни да его, такого родного и любимого, у неё не осталось больше ничего на свете. Ещё несколько минут — и она мягко опустит густые ресницы на побелевшие, словно фарфор, щеки. Ещё пара минут — и тощие пальцы в последний раз отобьют свой ритм на обивке матраса. Ещё минута — и она больше никогда не увидит желанные янтарные глаза за стёклами круглых очков. Ещё несколько секунд — и её душа безвозвратно покинет этот мир, а материальную оболочку увезут на носилках в холодный, пропахший смертью, кровью и железом медицинских приборов морг. Чёрные зрачки медленно скрываются под подрагивающими веками, и сердце издаёт последний стук. О смерти Чарли Аластор узнал через двое суток после похорон от третьих лиц. Не было ни едких слез, ни тягучей боли, ни дрожи, окутывающей позвоночник — ничего. Мужчина посетил её могилу лишь по истечении трех дней: не мог смотреть на каменную плиту без душевных самоистязаний. Не успел. Опоздал. Подвёл. Покинул. По приезде на кладбище мужчина с гулом упал на колени. Его рёв заполнил каждый мертвенный уголок этого жуткого места. Рёв боли, отчаяния и сожаления. Внутренняя сторона ладоней упёрлась в могильную плиту около букета искусственных белых лилий. Как же при жизни Чарли любила эти цветы. Теперь они стали олицетворением ее души. Мертвой. Искусственной. Неживой. Не дышащей. Целомудренно касаться губами розоватой щеки Чарли вошло у Аластора в привычку. Это был его личный способ поддержки. Девушка никогда не возражала и в ответ целовала острую линию его скул. Только сейчас Аластор едва заметно коснулся губами холодной плиты, а не персиковой кожи. Мороз сразу прошёлся по всем сосудам и мгновенно сковал мягкую ткань губ. Уголки дрогнули, а по щекам, словно лиана, расползлась первая мокрая дорожка. Дабы не дать волю слезам, Аластор перевёл взгляд на мемориальную табличку и не смог сдержать нового истеричного крика. Ноги окутала дрожь, предплечья продолжали упираться в камень, ставший единственной опорой. Тело трясло, а слёзные железы окончательно перестали подчиняться. Сетка горячей влаги достигла подбородка, скапливаясь на самом краю. Прозрачные капли плавно опускались в розовую сердцевину цветков. Последний рывок — и Аластор обессиленно свалился на траву. Грудь судорожно вздымалась, тяжёлое дыхание вырывалось из лёгких, а затуманенный взгляд продолжал впиваться в аккуратно выведенную надпись: «Шарлотта Магне 20.10.1900 – 28.09.1928»