Я рядом

Феликс медленно шел по залам выставки, чувствуя себя частью удивительной инсталляции: на стенах плескалось виртуальное море, а в одном из залов даже бушевала гроза — тяжелые тучи и вспышки молний создавали почти осязаемое напряжение. Среди буйства природы и редких, строгих портретов его взгляд зацепился за высокую фигуру у фуршетного столика. Молодой человек был одет в темную рубашку с закатанными до локтей рукавами. Он стоял, опираясь на стол, и с легкой небрежностью пил из бокала. В его осанке и манере держаться было что-то от подиума — уверенная, расслабленная грация. Их взгляды встретились. Феликс почувствовал, как щеки заливает предательский румянец, и поспешно отвел глаза, но было поздно — незнакомец уже направлялся к нему сквозь толпу. — У вас очень редкое сочетание милоты... — произнес он, остановившись рядом. Его голос звучал спокойно и искренне. Феликс растерялся еще больше. Он не привык к таким комплиментам и не считал себя чем-то из ряда вон выходящим. — У меня? Да вроде обычный... — пробормотал он в ответ. В его голове пронеслась мысль: он не думал, что выглядит настолько необычно, чтобы за ним шли через весь зал. Незнакомец мягко улыбнулся, словно читая его смущение: — Не правда. Вы напоминаете лето. В этом простом сравнении было столько тепла и неожиданной точности, что Феликс на мгновение забыл, где находится. Вокруг по-прежнему шумела выставка, но теперь этот звук отошел на второй план, уступив место тихому биению сердца и взгляду человека, который сумел разглядеть в нем нечто особенное. — Хотите, я вас напишу, и вы увидите, — предложил незнакомец. В его тоне не было напора, лишь спокойная, уверенная настойчивость. Феликс с сомнением склонил голову набок. — А вы художник? — с легкой иронией спросил он, но любопытство уже брало верх. Незнакомец усмехнулся, словно ждал этого вопроса. — Ну, если скажу, что всё это написал я? Вы поверите? — он кивнул на стены вокруг. — Вот в брошюре моё фото. Ну как, автопортрет. Или я плохо деталей прибавил? Феликс бросил быстрый взгляд на глянцевую страницу. С фотографии на него смотрел тот самый парень в темной рубашке, только здесь он был изображен в холодной синей тени, отчего взгляд казался еще глубже. — То есть в синей тени я должен узнать вас? А есть что другое показать? — Феликс выгнул бровь, не скрывая скепсиса. Его собеседник лишь легко пожал плечами и достал телефон. Пальцы быстро заскользили по экрану. — Есть... Вот руки по локоть в краске. Вот я купил много тюбиков. Просто мне интересно, как быстро они кончаются. Заранее отвечаю: быстро, — он листал галерею, показывая Феликсу хаотичные, живые кадры из мастерской. — А вот я рисовал себя. Высылал другу спросить, получилось ли вообще. Он эксперт в этом. Незнакомец остановился на одном из снимков: там был набросок, сделанный наспех, где-то на коленке, в поисках идеи. — Ну, тут я вообще не знал, что писать. Искал вдохновение, скриншоты... — он поднял глаза на Феликса. — Вы бы стали другим показывать ваше личное? Вопрос повис в воздухе. Феликс смотрел не на экран, а на самого художника. В этом простом вопросе «вы бы стали показывать?» было больше доверия и уязвимости, чем во всех выставленных вокруг пейзажах. И Феликс вдруг понял, что этот разговор о краске и скриншотах был лишь поводом задержать его здесь, в этом зале, под шум виртуального дождя. — Я бы не стал... и там картинки из интернета... ничего особенного, — пробормотал Феликс, чувствуя, как смущение снова горячей волной заливает шею. Он пожалел о своей честности, решив, что только что выставил себя скучным и неинтересным. Но незнакомец лишь тихо рассмеялся, словно Феликс сказал что-то невероятно милое. — Ну вот, зачем мне покупать кучу красок, — с улыбкой заметил он, убирая телефон в карман. — Вот вы знаете оттенок «кобальтовый»? Феликс задумался, перебирая в памяти знакомые цвета. Он мог бы назвать ультрамарин или индиго, но «кобальтовый» звучал как что-то из профессионального лексикона, куда ему вход был заказан. — Я? Откуда мне знать даже, что это, — признался он, пожимая плечами. На него посмотрели с нескрываемым весельем. — Оттенок синего. Очень насыщенный, глубокий. Так что, может, всё-таки оставите номерок? — взгляд стал серьёзнее, но в нём плясали озорные искорки. — Как насчёт того, что я вам наберу через пару дней? Феликс замер. Он не был готов к такому прямому повороту. С одной стороны, этот странный, уверенный в себе художник пугал его своей прямотой. С другой — он был единственным островком чего-то настоящего в этом море цифрового искусства и грозовых спецэффектов. Он колебался всего секунду, а затем полез в карман за телефоном, чувствуя, как от принятого решения по телу разливается приятное тепло. — Ладно, — выдохнул он, открывая приложение для заметок. Он продиктовал цифры, стараясь, чтобы голос не дрожал. Незнакомец вбил номер и тут же отправил Феликсу короткое сообщение, чтобы тот сохранил контакт. — Вот и отлично. Буду ждать нашей встречи. Вы действительно напоминаете мне лето. Он кивнул на прощание и растворился в толпе посетителей так же легко и незаметно, как и появился. Феликс остался стоять посреди зала, сжимая в руке телефон и глядя на новое имя в списке контактов. Вокруг всё так же гремела искусственная гроза, но теперь её шум казался ему лишь фоном для чего-то гораздо более важного. Два дня ожидания дались Феликсу на удивление тяжело. Мысли то и дело возвращались к высокому парню в темной рубашке, его спокойной уверенности и тому, как легко он читал людей. Феликс поймал себя на том, что постоянно прокручивает в голове их короткий диалог, особенно тот момент, когда он, смутившись, говорил про картинки из интернета. Он ругал себя за эту неловкую честность, но вместе с тем странное, теплое чувство предвкушения не давало ему покоя. Ему было до жути любопытно, что это за человек-художник такой. Телефон завибрировал под вечер, когда сумерки только начали сгущаться за окном. На экране высветилось незнакомое имя. — Ну привет, человек-лето. Вы как насчёт на природу выехать? — голос в трубке был таким же спокойным и располагающим, как и при первой встрече. — Там поляна, угощения и вино. Предложение прозвучало так естественно и просто, словно они были старыми друзьями. План был заманчивым. Лето было в самом разгаре, и идея выбраться из душного города на свежий воздух, да ещё и в такой приятной компании, казалась идеальным завершением дня. Феликс почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Звучит здорово, — ответил он, стараясь, чтобы голос не выдал его внезапной радости. — И что мне с собой брать? — Себя. Больше ничего не нужно, — последовал ответ. — Я заеду за вами через час. Диктуйте адрес. Феликс продиктовал адрес и положил трубку. В груди разливалось приятное тепло от предвкушения. Он посмотрел на часы. У него был ровно час, чтобы собраться и попытаться унять бешено колотящееся сердце перед встречей с человеком, который видел в нём само лето. Через час к его подъезду подъехала машина. За рулём сидел всё тот же художник. Он улыбнулся Феликсу через опущенное стекло. — Садитесь. Нас ждёт отличный вечер. Дорога за город заняла совсем немного времени. Они выехали из бетонных джунглей, и вскоре асфальт сменился просёлочной дорогой, а шум города — стрекотом кузнечиков и запахом свежескошенной травы. Они свернули на неприметную лесную дорогу и выехали на просторную поляну на высоком берегу реки. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные багряно-золотые тона. На поляне было расстелено клетчатое покрывало, на котором стояла плетёная корзина и пара бокалов. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и далёким пением птиц. — Ну вот мы и на месте, — сказал художник, заглушив мотор. — Добро пожаловать в мою летнюю мастерскую. — Вы живёте на поляне? — вырвалось у Феликса, как только он ступил на траву, всё ещё пахнущую дневным зноем. Вопрос прозвучал по-детски наивно, и он тут же мысленно обругал себя за это. Художник, достававший из багажника складной мольберт и потёртый чемоданчик с красками, на мгновение замер. На его лице промелькнула едва заметная улыбка. Он захлопнул крышку багажника и повернулся к Феликсу, окинув его внимательным, чуть насмешливым взглядом. — Конечно, — легко согласился он, взваливая мольберт на плечо. — Тут же нет дождя и зимы. Мы в сказке. Он прошёл к центру поляны, где трава была особенно густой и мягкой. Феликс, всё ещё чувствуя себя немного не в своей тарелке, последовал за ним. — И что за сказка? Хорошая? — спросил Феликс, пытаясь подстроиться под этот странный, но завораживающий тон. Он не знал, шутит ли его новый знакомый или говорит всерьёз, но решил плыть по течению. Художник уже расстилал на траве большой клетчатый плед. Рядом он аккуратно поставил плетёную корзину. — Вполне себе, — ответил он, не прерывая своего занятия. — Вы вот фея. А я... наверное, принц. Хотя нет, — он на секунду задумался, прищурившись на закатное небо. — Я, может, певец местный, ходит с гитарой везде. А может, придворный звездочёт... Он закончил с пледом и приглашающе похлопал по нему ладонью. Феликс осторожно сел с самого края, словно боясь нарушить хрупкую магию момента. Ему протянули прозрачный пакет с крупным, иссиня-чёрным виноградом. — Угощайтесь. Кажется, мытый. Феликс взял одну ягоду. Она была прохладной и упругой. Пока он ел, художник установил мольберт, раскрыл свой чемоданчик и выдавил на палитру щедрую порцию красок — кобальтовый синий, кадмий жёлтый и каплю алого. В сгущающихся сумерках его силуэт на фоне пламенеющего неба казался почти нереальным. Он взял в руки кисть и повернулся к Феликсу. — Не двигайтесь пока. Мне нужно поймать этот свет. Вы ведь не против стать частью этой сказки? — Я бы скорее лёг, — с лёгкой, усталой улыбкой признался Феликс, откидываясь на локти и глядя в темнеющее небо. — Я так сегодня устал. Но, думаю, примерно полчаса я ещё в сознании. Он действительно не представлял, сколько может длиться этот творческий процесс. В его представлении художники либо рисовали за пять минут, либо неделями сидели над одним холстом. — Мне надо час, может, чуть больше, — не отрывая взгляда от холста, отозвался художник. Он уже смешивал на палитре краски, пытаясь поймать тот самый, быстро угасающий оттенок заката. — Я сделаю наброски. Ну вот, закатное небо, виноград и вас на пледе. Он говорил это как само собой разумеющееся, словно просил Феликса просто посидеть смирно, пока закипает чайник. Сам же он полностью погрузился в работу. Художник осмотрел всю композицию: как последние лучи солнца золотят траву, как падает тень от деревьев на край поляны, как расслабленно сидит его «натурщик». Кисть в его руке порхала с невероятной скоростью. Он не делал детальных прорисовок, лишь широкие, уверенные мазки. Он схватывал не столько точные черты лица Феликса, сколько общее настроение: усталость в его позе, мягкость вечернего света и контраст между глубокой синевой неба и тёплым цветом пледа. Феликс, которому обещали всего полчаса бодрствования, сам не заметил, как затих. Наблюдать за работой художника было почти так же завораживающе, как смотреть на закат. Ритмичные движения кисти, запах свежей краски и масла, тихий шелест листвы — всё это убаюкивало. Он просто лежал, дышал вечерним воздухом и чувствовал себя странно спокойно и защищённо в этом уединённом месте с почти незнакомым человеком. Полчаса незаметно растянулись в сорок минут тишины, нарушаемой лишь творчеством. — А почему я фея? А не, например, какой-нибудь садовник? — мечтательно, почти шёпотом произнёс Феликс. Он не отрывал взгляда от горизонта, где небо полыхало закатным огнём. Оттенки розового, оранжевого и даже немного кроваво-красного смешивались в невероятную палитру, от которой было невозможно отвести глаз. — Я бы высаживал розы... Ухаживал за ними. В его голосе слышалась такая искренняя тоска по чему-то простому и живому, что это тронуло бы даже камень. — Нравятся цветы? — раздался голос художника. Он не обернулся, полностью поглощённый работой. Его кисть летала по холсту, пытаясь запечатлеть этот короткий миг. — Ну да, — вздохнул Феликс, меняя позу и ложась на бок, подперев голову рукой. Теперь он смотрел не на закат, а на профиль художника. — Только мне куст роз в квартире не посадить. В этом простом вздохе была вся суть городской жизни: мечты о природе, запертые в четырёх стенах. На несколько секунд на поляне повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом кисти по холсту. Затем художник задумчиво произнёс, смешивая на палитре каплю алого с белилами, чтобы поймать последний луч света: — Ну, звёздочет и садовник могли бы встретиться вечером. Один смотрел бы на звёзды, а другой обрывал бы увядшие цветы или лепестки... Он наконец-то оторвался от мольберта и посмотрел на Феликса. В его взгляде читалось одобрение. — ...чтобы они не портили вид. Эта простая фраза прозвучала как окончательное утверждение. В этой новой сказке, которую они придумывали на ходу, для Феликса нашлось идеальное место. Не эфемерная фея, а человек земли, который заботится о красоте здесь и сейчас. И эта роль садовника, ухаживающего за розами под взглядом небесного наблюдателя, показалась Феликсу гораздо более уютной и настоящей. Он улыбнулся этой мысли и снова перевёл взгляд на догорающий закат. — А вам звёзды? — уточнил Феликс. Он задал этот вопрос, чтобы просто поддержать разговор. Вино, свежий воздух и усталость сделали своё дело: сидеть на месте стало немного скучно, а веки наливались свинцом. Виноград закончился, в пакете сиротливо лежал пакет сока и несколько пирожных, к которым пока не тянулась рука. — Очень, — не задумываясь, ответил художник. Его голос был тихим и сосредоточенным. Он даже не обернулся, лишь на мгновение замерла кисть, держащая каплю кобальтовой сини. — Россыпь в ночном небе. Они мигают, зовут, подмигивают... Но увидеть их в городе невозможно. Свет на улицах мешает. Приходится за ними ехать. Он сделал пару мазков, добавляя глубину теням на пледе, и снова отступил на шаг, оценивая композицию. Феликс зевнул, прикрыв рот ладонью. — Не думал об этом. Я обычно ночью сплю, — признался он. Его глаза слипались сами собой. Организм, измученный дневной суетой, требовал своё. Сейчас все мысли о лечебном сне, утренней зарядке и правильном режиме казались ему единственно верными. Услышав это, художник наконец-то оставил холст в покое. Он подошёл к пледу, аккуратно вытирая руки тряпкой, испачканной в краске. — Ну вот, набросок готов, — объявил он, с удовлетворением глядя на холст. Там, в хаосе мазков, уже угадывался силуэт лежащего человека и пламенеющий закат. — Вы были правы насчёт получаса. Выключились ровно через тридцать пять минут. Он присел рядом на корточки и легонько коснулся плеча Феликса. — Эй, соня. Поехали домой. Я вас отвезу. А то вы тут до утра проспите, а комары съедят. Феликс с трудом разлепил глаза и сонно улыбнулся. — Да... наверное... извините... я не хотел... — пробормотал он, пытаясь сесть прямо. — Ничего страшного. Это лучшая похвала для художника — когда его модель засыпает от полного умиротворения, — с улыбкой ответил тот, помогая Феликсу собрать вещи в корзину. — Это значит, атмосфера удалась. — А мне результат покажут? — сонно пробормотал Феликс, забираясь на пассажирское сиденье. Он с трудом разлепил глаза, которые, казалось, склеились от усталости. — Конечно, — мягко ответил художник, заводя машину. Тишину салона нарушил лишь ровный гул двигателя. — Я не договорил про звёзды... и про цветы тоже можно... Он вырулил на дорогу, мельком взглянув на своего пассажира. Феликс уже не боролся со сном. Он устало откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Они просто не хотели открываться, упрямо оставаясь сомкнутыми. — Про цветы обязательно... — голос художника стал тише, почти убаюкивающим, чтобы не нарушать покой засыпающего человека. — Про ромашки. Они как-то похожи на солнце... Давно их не видел. Полевые, милые... В зеркале заднего вида отражался профиль Феликса. С его расслабленного лица ушли все следы дневного напряжения. Он походил на маленького, свернувшегося клубком котёнка, который наконец-то нашёл самое безопасное и тёплое место в мире. Его дыхание стало глубоким и ровным. Художник не стал включать музыку. Он просто вёл машину по ночному городу, изредка поглядывая на спящего Феликса и улыбаясь своим мыслям. Он уже знал, что на этой картине, написанной в сумерках, главным будет не закат и не поляна, а вот это состояние абсолютного, безмятежного покоя, которое наконец-то настигло «человека-лето». Когда они подъехали к дому Феликса, художник не стал его будить. Он вышел, тихо прикрыл свою дверь и, обогнув машину, осторожно тронул Феликса за плечо. — Приехали, соня, — прошептал он. — Ваша крепость. Феликс лишь что-то неразборчиво промычал во сне, но глаза так и не открыл. Художник улыбнулся, достал из бардачка ручку и клочок бумаги, быстро нацарапал на нём свой номер и аккуратно положил записку в карман спящего. Затем он так же тихо вышел из машины и, бросив последний взгляд, пошёл к своему подъезду. Ночь обещала быть долгой, а на мольберте его ждал незаконченный шедевр. Всю ночь Хёнджин не мог оторваться от холста. Вдохновение, нахлынувшее на поляне, не отпускало его ни на минуту. Он писал лихорадочно, смешивая краски до тех пор, пока пальцы не начали неметь. Нарисовать поляну ромашек, похожих на маленькие солнца, и одинокую, гордую розу рядом с ними труда не составило — этот образ он уже давно хранил в голове. Он смотрел на результат. На картине был запечатлён спящий парень, укутанный в закатный свет. Да, он был похож на фею, только крыльев не хватало. Но и на садовника, который с трепетом сажает себе клумбу гербер, он тоже был похож. В нём было что-то неуловимо тёплое, трогательное. Хёнджин выписал каждую деталь: маленький носик, пухлые губы бантиком и россыпь веснушек по щекам. — Это звёзды не на небе, а на человеке, — прошептал он сам себе, делая последний мазок. Ему не терпелось показать картину. Он схватил телефон, но тот был разряжен и недоступен. Странное дело. Оставалось только одно — дождаться утра, когда Феликс пойдёт на работу, и перехватить его. Хёнджин даже позволил себе пару раз отключиться прямо в машине, у его дома, чтобы восстановить силы перед финальным рывком. Когда в боковое стекло тихо, но настойчиво постучали костяшками пальцев, Хёнджин вздрогнул и резко выпрямился. За окном стоял Феликс. Он выглядел задумчивым и немного сонным. — Вы не уезжали? — удивлённо спросил он, заглядывая в салон. Хёнджин устало потёр глаза и посмотрел на него. В утреннем свете этот парень казался ещё более хрупким и настоящим. — Уезжал и приехал опять. Я всю ночь писал, — просто произнёс он. Феликс улыбнулся уголками губ. Он оценил эту преданность делу и бессонную ночь ради их случайной встречи. — Кофе? — предложил он, кивая в сторону своего подъезда. — Заодно и посмотрим, что у вас получилось. Предложение было простым и таким правильным. Хёнджин не стал медлить. Он кивнул, заглушил двигатель и вышел из машины, прихватив с собой холст. Они вместе пошли к подъезду, и утреннее солнце освещало им путь. Картину прислонили к стене на кухне. Пока закипал чайник и по комнате разливался аромат свежесваренного кофе, они оба молчали, глядя на полотно. Феликс смотрел на себя — спящего на пледе посреди поляны ромашек — и чувствовал странное тепло в груди. А Хёнджин смотрел на Феликса в реальности и понимал, что поймал на холсте не просто образ, а то самое ощущение покоя и лета, которое от него исходило. — Хороший сон про лето... прям сон среди зимы, — с улыбкой произнёс Феликс, разглядывая картину. Он был искренне доволен, не ожидая ничего подобного. В этот момент он совершенно забыл о времени и о том, что опаздывает на работу. Его, как и обещал художник, подбросили до офиса. На прощание они обменялись улыбками, и день Феликса пошёл своим чередом, но теперь он был наполнен воспоминаниями о тёплой поляне и звёздах. И только вечером, когда суета рабочего дня улеглась, а в квартире стояла непривычная, гнетущая тишина, до него наконец дозвонились. Простой вопрос «как дела?» прозвучал как спасательный круг. Хёнджину жизненно необходимо было снова увидеть эти глаза, обрамлённые рыжими ресницами. Ему хотелось позвать Феликса в уютное кафе, заказать горячего чая и просто мило поболтать, забыв о странном утреннем звонке. — У меня кран сорвало и соседей затопило. Это звездец в моей жизни... — раздался в трубке убитый голос Феликса. В его словах слышалась такая безысходность, что Хёнджин даже не стал спрашивать подробности. Конечно, ему тут же предложили помощь. — Я сейчас приеду. Не переживай. Ты один там? — голос Хёнджина стал твёрдым и деловитым, в нём не осталось и тени от вчерашнего мечтательного художника. — Воду перекрыть можешь? Я вызову аварийку по пути. Предложение помощи было не просто вежливостью. Хёнджин понимал, что в такой ситуации лишние руки просто необходимы, а его спокойная уверенность могла стать для Феликса главной опорой. Мысль о том, что этот трогательный «садовник» сейчас один борется с потопом, была невыносима. Он уже накидывал куртку, готовый ехать через весь город, чтобы спасти его от этого бытового кошмара. Картина, оставшаяся в машине, казалась сейчас чем-то из другой, далёкой и счастливой жизни. Реальность обрушилась на Феликса ледяным душем и потоком ледяной воды, а теперь добивала его испуганным взглядом соседки. Она стояла у распахнутой двери своей квартиры, театрально заламывая руки и что-то возмущённо причитая. Снизу, с этажа под ними, уже доносился стук — это другие соседи, обнаружив на своих потолках мокрые разводы и пузырящиеся обои, пытались привлечь внимание. Приехавшие специалисты быстро перекрыли воду и починили сорванный кран, но это была лишь малая часть проблемы. Главный ущерб был уже нанесён. Феликс стоял в дверном проёме своей квартиры, глядя на лужу в коридоре, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он был совершенно раздавлен. Чувство вины за то, что он испортил ремонт совершенно незнакомым людям, смешивалось с паникой от осознания грядущих расходов и разборок. Он поник окончательно. В этот момент Хёнджин проявил себя как настоящая опора. Он не стал причитать или охать. Он просто стал действовать, и его уверенность передалась Феликсу. — Я помогу, — твёрдо сказал он, кладя руку Феликсу на плечо. — У меня, так-то, картин пять купили. Сейчас мы всё выясним. Он спустился к соседям снизу один. Феликс остался ждать наверху, слишком подавленный, чтобы снова выслушивать гневные тирады. Хёнджин же, не дрогнув, выслушал все жалобы по новой. Он не спорил, не оправдывался. Он спокойно кивал, давая людям выговориться, а затем взял ситуацию в свои руки. — Я всё понимаю. Это серьёзный ущерб. Мы обязательно всё возместим. Я художник, у меня есть средства. Давайте я завтра сниму деньги и оплачу вам ремонт. Оставьте мне номер телефона. Он дал им не просто обещание, а реальную надежду. Дал им свой номер, показывая, что он человек слова. Поднявшись обратно к Феликсу, который сидел на чемодане в коридоре, он не стал заострять внимание на негативе. — Собирайся, — просто сказал он. — Поехали ко мне. Тебе нужно восстановить силы. Возьми хотя бы пижаму и зубную щётку. А дальше я всё решу. Это было предложение не просто переночевать. Это было предложение защиты и заботы. И Феликс, у которого не осталось сил на сопротивление или гордость, молча кивнул. Конечно, о происшествии тут же сообщили хозяину квартиры. Но сейчас это казалось чем-то второстепенным. Главное было то, что рядом был человек, который не сбежал при виде проблем, а взял на себя самую тяжёлую часть бремени. Утро началось не с кофе, а с тихого, но напряжённого разговора на кухне. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался неуместным в этой гнетущей атмосфере. — Может, ты возьмёшь день на отдых? Ну или два. Скажи, что приболел... — задумчиво произнёс Хёнджин, помешивая ложкой остывающий чай. Он смотрел на поникшие плечи Феликса и понимал, что тому сейчас не до работы. — А отдавать я чем буду? — глухо проворчал Феликс, не поднимая глаз. Его обычная, лёгкая улыбка, которая так напоминала Хёнджину лето, бесследно исчезла. Он сидел, обхватив кружку ладонями, словно пытаясь согреться, хотя на кухне было тепло. — Ты мне ничего не должен. Ты не виноват, а вот кран — да. Ну ничего, я напишу ещё много чего. Мы продадим, — твёрдо, с непоколебимой уверенностью заявил Хёнджин. Он осторожно, почти невесомо, накрыл своей ладонью руку Феликса. «Моё солнышко», — подумал он про себя. Пока это было лишь в перспективе, робкая надежда, но он уже не мог думать иначе. — Ты мне очень помог... — голос Феликса дрогнул, и он всхлипнул. Ночью он почти не спал, прислушиваясь к тишине и представляя себе грядущие разборки и счета. — Ну чего ты, как будто розами укололся, — мягко пожурил его Хёнджин, снова легонько поглаживая его по руке. Лишь бы не плакал. Видеть его слёзы было невыносимо. Феликс горько усмехнулся сквозь слёзы и покачал головой: — Там хотя бы пару обработал и ждёшь. А тут... меня выставят из квартиры. Эта простая фраза резанула по живому. Хёнджин притянул его к себе, обнимая и позволяя уткнуться носом в плечо. — Никто тебя не выставит. Я же сказал, я всё решу. С хозяином я сам поговорю. А сейчас тебе нужно просто выдохнуть. Пожалуйста, возьми выходной. Для меня. Он отстранился и посмотрел Феликсу прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю серьёзность своих намерений. — Ты сейчас важнее любой работы. Отдохни. Я со всем разберусь.«Мы со всем разберёмся», — добавил он мысленно. Когда он влетел в подъезд, перепрыгивая через ступеньки, он услышал, как наверху хлопнула дверь. Он ворвался в квартиру как раз в тот момент, когда хозяин, грузный мужчина с равнодушным лицом, выходил в коридор. — А, это вы, — протянул хозяин, окинув Хёнджина взглядом. — Забирайте своего... друга. Вещи я ему дал собрать. Сказал, чтоб всё выметался. У него же есть где жить, целая студия. Не пропадёт. Хёнджин сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ему стоило огромных усилий не врезать этому типу прямо здесь, в коридоре. — Я сам его заберу. И мы решим вопрос с компенсацией. Я же оставил свой номер. Хозяин лишь отмахнулся и, не прощаясь, пошёл к выходу. Хёнджин не стал его задерживать. Он захлопнул за ним дверь и ворвался в комнату. Феликс лежал на кровати, полностью одетый. Он даже не распаковал чемодан со вчерашнего дня. Он просто лежал, смотрел в белый потолок и думал. Его брови были нахмурены, а губы беззвучно шевелились — он что-то считал, прикидывал в уме суммы, которые ему никогда не заработать. Весь его вид говорил о полнейшем отчаянии. — Эй, — тихо позвал Хёнджин, присаживаясь на край кровати. — Ты как? Феликс медленно повернул голову. В его глазах не было ничего, кроме пустоты. — Он сказал... собрать вещи... — прошептал он. Хёнджин кивнул. — Я знаю. Я его встретил. Не слушай его. Ты остаёшься здесь. Со мной. Он кивнул в сторону коридора. — Твои вещи там. Я проверил. Феликс не поверил. Он медленно сел на кровати, словно во сне, и пошёл в коридор. Там стоял его чемодан, рядом — набитая до отказа сумка и два больших пакета. Хозяин просто сгрёб всё, что нашёл на полках и в шкафу, не разбираясь. Одежда была скомкана, книги вперемешку с кружками. Феликс опустился на колени перед своим чемоданом и замер. Он смотрел на этот хаос и не мог поверить сам себе. Это было похоже на какой-то дурной сон. Ещё вчера он был хозяином своей маленькой квартиры, а сегодня его просто вышвыривали на улицу из-за сломанного крана, набив его пожитками в пакеты, как ненужный хлам.. — Феликс, поехали ко мне. Ты не один теперь. Главное — мы вместе. И всё разрешится, — успокаивал его Хёнджин, гладя по спутанным волосам. Он говорил тихо, размеренно, словно пытаясь убаюкать не только Феликса, но и его тревогу. Но парень оставался грустным, его плечи были напряжены, а взгляд устремлён в пустоту. — А ты меня не выгонишь... из-за крана? — тихо, почти шёпотом, спросил Феликс. В его голосе было столько уязвимости, что у Хёнджина защемило сердце. Этот вопрос был не про сантехнику. Он был про страх быть отвергнутым, про боязнь, что его беда станет обузой для другого. Хёнджин на мгновение замер, а затем его губы тронула лёгкая, уверенная ухмылка. Он наклонился ближе, чтобы их взгляды встретились. — Даже если такое произойдёт, — с иронией произнёс он, — мы хотя бы будем на моей территории. И у нас есть доказательства. Он сказал это так легко и уверенно, что Феликс невольно поднял на него удивлённый взгляд. — Какие доказательства? — в его голосе впервые за утро промелькнул интерес. — Доказательства того, что ты — самое тёплое и светлое, что я видел за это лето, — уже без тени улыбки, совершенно серьёзно ответил Хёнджин. — А сломанный кран — это просто досадная случайность. Я не из-за него тебя к себе зову. Он встал и протянул Феликсу руку. — Пойдём. Я сварю тебе кофе. Крепкий. И мы придумаем, как поставить на место твоего хозяина. А потом... потом я покажу тебе свою студию. Там есть место для ещё одного садовника. Феликс несколько секунд смотрел на протянутую ладонь, а затем вложил в неё свою. Пальцы Хёнджина крепко сжали его руку, даря ощущение надёжности. Он поднялся с кровати, всё ещё немного потерянный, но уже не такой одинокий. Упоминание о «доказательствах» и «его территории» странным образом успокоило его. Словно теперь у этой проблемы был конкретный адрес и человек, который взял на себя ответственность за её решение. # # # Феликс, до этого безучастно сидевший на краю неразобранной коробки и смотревший в серое окно на незнакомый двор, медленно повернул голову. Он с удивлением наблюдал за этой внезапной метаморфозой: как его обычно собранный и ироничный Хёнджин, только что ворчавший из-за пыли, вдруг замер с кувшином в одной руке и букетом в другой, а на его губах заиграла эта легкая, почти мальчишеская ухмылка. — Осторожнее, — тихо сказал Феликс, и уголки его собственных губ дрогнули в ответной, едва заметной улыбке. Это была первая настоящая эмоция за весь день. Хёнджин, не выпуская из рук свою добычу, подошел к нему вплотную. Он наклонился, и Феликс почувствовал, как его макушки коснулись теплые губы. — Я же обещал, что всё будет хорошо, — прошептал Хёнджин, выпрямляясь. В его глазах всё еще плясали озорные искорки. Он поставил кувшин на пол рядом с Феликсом. Розы, освобожденные от упаковки, казалось, наполнили комнату не только ароматом, но и цветом. Пыльный студенческий кувшин с его чуть неровными боками и потрескавшейся глазурью вдруг стал выглядеть как произведение искусства. Феликс протянул руку и осторожно коснулся бархатного лепестка. — Они... идеальны, — выдохнул он. — Не идеальнее тебя, — тут же парировал Хёнджин, и его ладонь легла на плечо Феликса, мягко массируя напряженные мышцы. — А теперь вставай. Хватит грустить. У нас есть миссия поважнее. Он кивнул на коробку конфет, которую всё еще держал в руке. — Мы должны найти этой коробке достойное место. И я точно знаю одно такое. Пойдем. Хёнджин потянул Феликса за руку, заставляя подняться. Они прошли в другую комнату, где у стены возвышалась самая большая и пока совершенно пустая картонная коробка. Хёнджин открыл её крышку и торжественно водрузил коробку с конфетами в самый центр. — Вот, — объявил он так, словно открывал новый филиал музея. — Это будет наша «Коробка Утешения». Сюда мы будем складывать всё, что поднимает нам настроение в этом чужом месте. Конфеты — первая ласточка. Феликс рассмеялся. Искренне, звонко. Этот смех эхом отразился от голых стен новой квартиры, но впервые он не звучал одиноко. Он звучал как обещание. Обещание того, что скоро эти стены наполнятся не только вещами, но и теплом, смехом и тысячей таких же маленьких, но очень важных моментов. Тихий звон чашек, поставленных на голый деревянный пол рядом с коробкой «Утешения», стал финальным аккордом их маленького чаепития. Чай был сладким, как и обещали конфеты, и горячим, согревая изнутри и прогоняя остатки грусти. Феликс, обхватив чашку ладонями, с совершенно новым, ясным блеском в глазах смотрел на Хёнджина. В этом взгляде было всё: и благодарность, и нежность, и молчаливое «спасибо, что ты рядом». Хёнджин отставил свою чашку. Он не сказал ни слова. Просто медленно протянул руку и накрыл ладонью пальцы Феликса, всё ещё сжимавшие тёплую керамику. Другой рукой он бережно забрал у него чашку и поставил её рядом со своей. Феликс не сопротивлялся. Он позволил себя поднять на ноги. Хёнджин притянул его к себе — не резко, а мягко, но крепко, словно боялся, что Феликс снова растворится в своей меланхолии. А потом был поцелуй. Не страстный и требовательный, а именно тёплый и сладкий, с лёгким привкусом чая на губах. Поцелуй-обещание, поцелуй-утешение. Но Хёнджину этого было мало. Ему нужно было большее доказательство. Он отстранился на мгновение, заглядывая Феликсу в глаза, а затем взял обе его руки в свои. Не разрывая зрительного контакта, он прижал ладони Феликса к своей груди, прямо к сердцу. Под тонкой тканью футболки пальцы Феликса ощутили бешеную, частую дробь. — Слышишь? — прошептал Хёнджин прямо ему в губы. — Слышишь, как бьётся? Его сердце колотилось часто-часто, как у пойманной птицы. Это был пульс не просто влюблённого человека, а пульс художника, который только что увидел свою главную музу в совершенно новом свете — не как объект для картины, а как центр своей вселенной. И этот ритм отдавался в ладонях Феликса, прогоняя последние тени тоски и наполняя его собственным теплом. Действительно, с появлением шкафа жизнь вошла в совершенно иное русло. Исчезновение последнего картонного монстра, сиротливо стоявшего в углу, стало символической точкой. Пустота, которая так давила на Феликса, заполнилась. Теперь у каждой книги, у каждой чашки и у каждой кисти было своё законное место. Их новый дом наконец-то начал дышать, наполняясь запахом свежесваренного кофе по утрам и тихим шелестом страниц. Утро буднего дня теперь выглядело как идеально отлаженный механизм. Хёнджин, с перемазанными краской пальцами и задумчивым взглядом, пропадал в своей импровизированной студии, где рождались новые полотна. Он действительно нашёл свою нишу: его работы, полные света и странной, меланхоличной красоты, начали хорошо продаваться. Деньги перестали быть проблемой, что позволяло ему полностью посвятить себя искусству. А Феликс... Феликс был его надёжной гаванью. Пока Хёнджин творил, он отправлялся на работу, а вечером возвращался и брал в руки поварёшку. Это стало их негласным правилом и маленькой традицией. Хёнджин мог бы питаться одними пельменями до конца жизни, но под ласковым, но непреклонным взглядом Феликса он был обречён на кулинарное разнообразие. Ужин, приготовленный руками Феликса, был для него не просто едой, а доказательством любви и заботы. Выходные были их общим временем. Это было движение — то, чего так не хватало в будничной рутине. * Иногда инициатором был Хёнджин. Он с упорством маньяка вытаскивал сопротивляющегося Феликса из дома. «Нам нужен воздух!», — заявлял он, и через пять минут они уже шли по аллее парка к их любимому пруду. Хёнджин ставил мольберт, выдавал Феликсу термос с чаем и на несколько часов погружался в свой мир, перенося на холст игру света на воде. * А иногда Феликс брал инициативу в свои руки. Он покупал небольшой, но удобный фотоаппарат. Это стало его новым увлечением. Теперь уже он тащил Хёнджина на рассвете снимать туман над рекой или заставлял позировать на фоне осенней листвы в парке. «Это движение», — говорил он, ловя в объектив сосредоточенное лицо любимого с кистью в руке или смешную гримасу, когда тот пытался съесть что-то очень горячее. Фотографии стали их летописью. Они распечатывали самые удачные кадры и вешали их на стену рядом с картинами Хёнджина. Так их дом обрастал не просто вещами, а воспоминаниями. И глядя на эти застывшие мгновения — вот Хёнджин хохочет, весь в краске, а вот Феликс серьёзен и смотрит прямо в объектив — они оба понимали: да, теперь всё действительно будет прекрасно. Потому что дом — это не стены и мебель. Дом — это когда есть кому варить тебе ужин после работы и кому показывать закат через видоискатель фотоаппарата.