Паучок

Впервые он видит его, когда заходит в психиатрическую больницу Манхэттена. Чисто технически — не впервые, думает Эллиот, толкнув дверь в палату. Конечно же, не впервые. Однако с ним каждый раз как первый. —Эллиот! К нему тут же подскакивают. Выкрик, как и что угодно из уст этого человека, прямо сочится восторгом. Он блюёт счастьем, а светло-синее небо в глазах блестит от слёз, пока Эллиот шагает мимо к кровати. Как глупо. Тайрелл Веллик искренне рад его видеть. Возможно, единственный из всех людей в мире. Вот, что на самом деле глупо. Он рад. Рад. Рад оттого, что его навестили. Он рад, будто вместо подарка на Рождество к нему заявился сам гномик Томтэ, думает Эллиот, знакомый со шведскими сказками. Он рад настолько, что стены в злобной больничке пестрят от такого фонтана эмоций... Было бы, ради чего. Самый разыскиваемый человек в Штатах — да что там, в мире! — избежал конвоирования в тюрьму, сославшись на душевное нездоровье. Эллиоту было бы весело, если бы способность веселиться не атрофировалась у него где-то после десяти лет. Он не смеётся и сейчас, потому что вдруг понимает, что душевное нездоровье в Веллике было всегда. Не только в E-corps... Да и не только в мыслях. Он подавляет порыв стиснуть руками голову. Как он раньше этого не заметил? Как проморгал? Неясно. Гнев, с которым Тайрелл творил абсолютно всё, когда-нибудь должен был разыграть с ним самую злую шутку. При Эллиоте, правда, он превращался в одержимую преданность; вдруг хохотнув, Алдерсон фыркает. Нет, правда: Иисус превращал воду в вино — а этот обращает в верность агрессию. За всем этим думаньем он даже не замечает, как Тайрелл Веллик ручным паучком извивается вокруг его тела — и гость, хоть к контакту и не привыкший, всё же прижимает его поближе. Маленький паучок сопит ему в шею: —Я думал, ты не придёшь, — всхлип. Хелицеры с противным чавканьем впрыскивают яд в мысли, пока человек в койке буравит его своим взглядом. Не по-лисьи, пробегает по хребту дрожь... И не в собачьем восторге, как можно было предположить изначально. Веллик просто смотрит на него так — и всё в мире перестаёт вдруг иметь значение. Как по щелчку выключателя. Который, блядь, зачем-то припаяли к генератору высоковольтного напряжения: очень жестоко. Прямо-таки садистски. Aranai, сглатывает про себя Эллиот. Существо на кровати пялится на него сквозь ресницы. «Паук». Ещё один код в медиатеке, который ему не удалось пока впаять в свое цифровое кладбище. Вот, кого напоминал ему Тайрелл Веллик. Па-ук. Длинный, жуткий, завораживающе-пропорциональный со всем своим интеллектом и страстью к жестокости. Эллиот смотрит на то, как нервно бегают лапки-фаланги по простыням. Будто бы это могло удержать его от истерики... Маленький паучишка вдруг странно куксится — а затем разражается громким, по-настоящему жутким рыданием. Спину жжёт. УСПОКОЙ ЕГО, ЭЛЛИОТ. СЕЙЧАС ЖЕ. Рык звучит будто бы даже близко, но Эллиот знает, что он ему ничего не сделает. Рык, в смысле — не Тайрелл; хотя и этот тоже. Потому что последний продолжает истекать возле него своим жгучим горем. Правда. Вот тут, прямо тут: у него в ногах. Он уверен. ЕСЛИ ТЫ НЕ ЗАТКНЁШЬ ЕГО ДО ПРИХОДА ВРАЧЕЙ, Я СДЕЛАЮ ЭТО САМ. Не надо! — шипит Эллиот. Не надо... «Он» ничего не сделает «ему», это правда... Вот только всех остальных это не касалось. Протянув руку, он пытается потрепать Тайрелла по плечу. Тот поддаётся прикосновениям охотно, будто того и ждал, после чего прячет лицо в складках чёрной-пречёрной толстовки. Эта его толстовка: она ведь ему нравилась. Она пахнет им. Эллиотом. Членистоногие вряд ли, наверное, чуют запах... Но этот вот чует. Так и проходят их встречи. Каждый. Грёбаный. Раз. Хакер вздыхает. Паучок-Ананси по-прежнему тычется ему в грудь свей мокрой мордочкой, и Эллиот машинально ведёт по макушке. Липкой и спутанной, но совсем не жёсткой, как ворс у тарантулов. Потому что никакой Тайрелл не тарантул: он больше скакунчик. Пушистый и мило моргавший всеми восемью глазками... Волоски с педипальп дрожали от его нежных укачиваний из стороны в сторону, отчего Веллик забавно захныкал. Эллиот не любил пауков — но считал, что некоторые из них просто очаровательны. Вытерев его сопли о простынь, он терпит, пока зверёк взбирается ему на колени. Да. Да!.. — Эллиот поудобней усаживает его в ямке — он знает, что паукообразных не принято (с биологической, филогенетической и просто-напросто человеческой, блядь) точки зрения причислять к подклассу млекопитающих. Это глупо. Так что никакой Тайрелл, чисто технически, не зверёк; но за всё время, что он к нему приходит, у него уже кончаются милые прозвища. Так что ему простительно. Он программист, а не биолог. Может быть, если он сделает вид, что не заметил своей оговорки, всё станет как прежде. Когда он ещё не знал ничего ни о Тайрелле, ни о своей в его жизни роли. Королевский паук-скакунчик, к слову о птичках, не плетёт сеть для охот; он вообще не охотится в привычном понимании слова, предпочитая напрыгивать на добычу чуть после того, как заметит. К горлу подступает рвота, стоит ему припомнить кадры убитой на крыше... А ведь Тайрелл не поленился рассказать ему об этом во всех красочных подробностях. С очень (по-видимому) сильным восторгом. Господи. Эллиот чешет ногтями загривок. Факт номер два. Королевский паук-скакунчик — один из умнейших представителей своего рода. Это забавно, потому что скакуны обычно самые мелкие из всех, кто предпочитает питаться живностью. Тем не менее, их память и наблюдательность позволяют им раз за разом выкарабкаться из дерьма куда более крупных хищников — а это, как известно, стоит побольше, чем доминирование. Это ли не удача, хмыкает хакер. Просто "шик-и-ёбать-его-в-сраку-блеск", как говорила Дарлин... Он бы ни за что не променял её на насилие. ...а ещё у скакуна красивая, отдающая серебром шкурка. Замерев, Эллиот смотрит на нежно-светлую кожу Тайрелла. Не зря же его прозвали «Королевским». Восемь больших-голубых глазок умильно таращат в лицо. Паучонок стрекочет ему на ушко, как вкусно его вчера накормили кашей с изюмом. Шепчет, прядь волос назад заправляя, как весь мир ждёт, чтобы они наконец стали Богами. Бурчит о врачах и о том, как им всем повезёт, когда те наконец-то прозреют. Посреди монолога зверёк заваливается перед ним набок, потому что локомоция у Тайрелла нарушена от антипсихотиков. Он просто упал. Если бы не Эллиот, подхвативший его снова на руки, нос у скакунчика давно был бы разбит о противнейший пол. Паучок игнорирует: он всё болтает о сущем. Американо-британский мешает со шведским, немецким, а потом вдруг и с чешским — откуда? Он что, чех?..— и в уши льётся такая тарабарщина из акцентов, что Эллиот перестаёт понимать, что ему пытаются донести, к середине второй минуты. Поэтому он просто слушает и кивает, следя, чтобы температурный режим в палате был хоть немного теплее тайрелловского лба. Потому что ему самому, например, холодно. А у Веллика — лихорадка; это видно по взгляду и потным, будто из душа, вискам. Тайрелл жалобно тянет к нему обе руки, и его обдает душем из чужих эго-страданий. Тело бьёт дрожь. Эллиот искренне не понимает, на кой чёрт им сдались объятия. АБСОЛЮТНО. Спокойно, вдох-выдох, парень; тебе не страшны ничьи липкие ручки, когда в тебе двести миллиграммов "Золофта". Поистине классное изобретение. Лучшее, что придумало человечество. Как раз для того, чтобы терпеть чью-то привязанность, так некстати проснувшуюся в патологичном убийце. Руки бегают по спине так быстро, будто кажется, что их действительно восемь. Паучок не отпускает его даже тогда, когда Эллиот неловким движеньем встаёт с софы. Ты видел когда-нибудь детёнышей членистоногих, мой друг? — он спрашивает у своего незримого собеседника; тот не отвечает, но тишина всё равно привычна. Она успокаивает и... Позволяет... П о з в о л я е т... Д у м а т ь... Тайрелл глядит на него сквозь полусон с обожанием. Хакер моргает. Он вот видел. В детстве, когда они с Дарлин выкопали где-то кусок дуба, притащив вместе с ним выводок из паучей кладки. Мелкие твари тогда расползлись по всей комнате, прежде чем их удалось наконец поймать и получить от матери нагоняй; топот маленьких ножек до сих пор снится Эллиоту в кошмарах. Поскольку паучёныш напрочь отказывается отпускать его хоть на минуту, ему приходится встать вместе с ним, подцепив под колени и плечи. Веллик тяжёлый, но не настолько, чтоб надорвать спину. Эллиот продолжает диалог с собеседником. Или самих членистоногих во время линьки? Видел когда-то, приятель? Они сбрасывают свой жёсткий экзувий и на какое-то время становятся совершенно беззащитны перед миром, что хочет их втоптать в грязь только за то, что те существуют. Вздох. Это Тайрелл ворочается в его руках — дав Эллиоту шанс их чуть-чуть размять, не потревожив дремавшего. Ему иногда жаль людей, подобных Веллику; во многом как раз потому, что он их прекрасно, блядь, понимает. Прямо-таки превосходно. Он проводит рукой по больничной рубашке, вздыхая: слишком большой для схуднувшего в неволе тела. Эллиот знает об этом, поскольку сам не так давно вышел из тюрьмы. С нежным благоговением он чешет ворсинки на тайрелловских лапках-конечностях. Даже пауков искренне любят. Странные, сумасшедшие люди с извращённым чувством прекрасного — но Эллиот себя, в принципе, к адекватам не причислял никогда. Так уж с ним вышло. Так что он зарывается носом, вдыхает, треплет короткие светлые волосы, пока паучий экзоскелет гнёт под демонстрацией ласки. Он сонный — и ни бунт, ни их миссия не способны удержать его от семичасового полноценного сна... Учитывая, что отдыхать нормально Веллик мог только лишь рядом с ним. Этот паук-скакунчик ужасно спит из-за кошмаров, но Эллиот просто не может оставаться с ним вечно. У него есть работа. —Т-ты... Ты уходишь?.. У-у-уже?! Панический всхлип; пока ещё не в истерике, но что-то очень к этому близкое. Встав с кровати, Эллиот с огромным трудом отрывает взгляд от его глубоких-синих глаз, смотрящих сквозь него, как прожекторы. Паучок теребит губу. Он растерян. Паучок не понимает, что опять сделал не так. Он ведь просто делал то, что должен! Он старался!.. Паучок плачет и послушно сопит со своей койки, жирные-жирные слёзы глотая. Лапки перебирают по простыням, отчего те рвут себя аки скот мясо. Паучок изо всех сил пытается делать вид, что ему хорошо: но Эллиоту известно. Ему известно, что Тайрелл не умеет лгать так умело, чтобы скрыть горечь в глазах. Он уходит, а паучок продолжает тихонько плакать в своей белой клетке пять на двенадцать. Эллиот чувствует, как его пока-ещё-не-жестокое-сердце рвёт от несправедливости, чувствует — небезосновательно! — что ему надо бросить его ещё один раз, ещё один сраный раз, прежде чем наконец все станет как раньше. Но это всё равно мерзко. Вот так бросать. Кулак жмёт в обиде. Именно поэтому он решил вновь заключить союз с... «Ним». Впервые за долгое время, проведённое в — относительном — спокойствии. Да; хакер собирается с силами. Он просто не сможет вытащить Веллика без помощи своего самого близкого «друга». Дёрнув в последний раз ручку у двери, хребтом он чует осуждающий взгляд где-то в затылке. Только не снова. Сердце стучит. Нет... Рука подрагивает от напряженного ожидания. И оно его в кои-то веки не подводит: —Ну вот. Глянь, что ты наделал, Эллиот! — «его» голос вновь бьет в барабанные перепонки. Началось, — Ты ж парня до слёз довёл! Ну да, убийца. Да, шизанутый малёк. Ну да, садист... Но ты ж, сука, первый его заманал, ЭЛЛИОТ! —Это не я. Что правда, то правда: он ни при чём. «Ему» это, впрочем, до лампочки. Даже не видя его напрямую, можно догадаться о скепсисе. Эллиот вздыхает: —Мне нужна твоя помощь. —Тебе — или ему? — насмешливый крик. Он не очень-то громок, потому что первое правило F-общества — никогда не говорить об F-обществе. Поэтому Эллиот в этот раз промолчал. ...спустя долгие две недели он наконец вновь в дверях манхэттенской лечебницы. Хакнуть систему их безопасности было нетрудно: гораздо трудней было стереть данные карты, чтобы у ФБР не было даже шанса на поиск кого-то, напоминавшего паука с человечьим лицом. Но Эллиот, не будь дураком, справился даже с этим. Как можно иначе? "Спасибо", — он шепчет; «его» не было слышно с той самой ночи, но он знает, что он тут. Рядом. Слушает... Наблюдает. Паучок на его руках слишком тяжёлый для членистоногого — и чересчур лёгкий для человека. Просто экспонат для анатомов, если кто-то из них вдруг решит препарировать это чудо во благо опытов; на слегка неаккуратном повороте Веллик всхлипывает сквозь сон. Кусок мяса не может бояться. Кусок мяса не имеет права грустить. Кусок мяса не радуется и не плачет, равнодушно сопит Эллиот, загрузив тело в машину. Если представлять вместо Тайрелла упаковку говяжей печени, это избавит его от необходимости сопереживать этим душевным травмам. Очень удобно. Интересный, кстати, момент: там, где обычным людям приходится напрягать мозг, чтобы представить вместо другого лишь биомассу — отдельные представители рода видят так людей всегда. Эллиот не скажет, кто именно. Он просто не хочет. Да и к тому же... "Не говори, будто тебе это непонятно", — смешок. Ироничный, потому что никто не поверит в то, будто он не знает, о ком речь. Где-то совсем рядом вдруг раздается хрипое: —Эллиот. Поперхнувшись, от неожиданности он едва не выпускает из пальцев руль. И бросает вбок удивлённый взгляд: он был уверен, что паучок не очнется ещё как минимум час. Ну ладно. Морально Эллиот уже готовится к новым слезам, истерикам и перепадам эмоций. Или к обиде... Ярости, в конце-то концов?.. Тайреллу бы пошла эта смесь. Поэтому, когда дальше не следует ничего из этого, Эллиот немного теряется. Чисто технически — на пятьдесят процентов он всё ж таки угадал... Веллик действительно снова плачет. И даже облизывает тонкие-претонкие губы, искусывая их до крови так, что видно десну. Вот только с вопросами он проебался. Последний шмыг носом прерывает молчание, и паучишка интересуется: —Мы... Станем Богами? Снова тот взгляд. Снова щенячий (паучий) взгляд, умоляющий о всевластии путём всенепременного анархизма. Тайрелл цепляет его когтем за воротник, прижимает к себе близко-близко; так, что слышно дыхание. Эллиот подаётся ему навстречу: —Да. Он шепчет. Парадокс, но забавно. При анархии нет ни Богов, ни хозяев. Их там не существует. Их там просто не может существовать. Но в диалектике Гегеля... ("прости-господи, Эллиот, мы знаем про этого мудака?..") — гул изнутри; он отмахивается. Так вот. Но по закону его единства, это утверждение автоматически означает и следствие. Правда. Стиснутый в пальцах руль. Это означает, что Богом в их новом мире будет являться абсолютно каждый. Разве не этого ты хотел? Паучок выжидающе смотрит на него сквозь капли на своих длинных-предлинных ресницах. Нет. Не этого. Эллиот тяжко вздыхает. А может, и этого. Как всегда в минуты сомнений, контроль берёт на себя «этот»: —Мы станем Богами, — удовлетворённый кивок. Это говорит не он, отрешённо подмечает Эллиот. Вовсе не он... Он... Он бы никогда не сказал ничего подобного. Это говорит Мистер Робот. Это говорит он, анархист и социопатичная сволочь, горько улыбается про себя Эллиот — а он просто не видит смысла ему противоречить. Потому что они, блядь, единое целое. Многие, как это не прискорбно, спрашивают его, знает ли он Мистера Робота... Он вдруг давится сигаретным дымом. На самом деле, нет. Никто его, нахрен, не спрашивает. Эллиот без понятия, откуда взялась эта фраза. "Это ты подсказал?" — с подозрением он косится куда-то за кадр; ладно. Неважно. В сущности, вероятно, это всё равно ничего не меняет. Так, так, посмотрим... Есть Эллиот-хакер: дикий, но симпатичный музейный экспонат. Насекомое в своём эпоксидном домике, зарезервированное без времени и пространства. А есть — его альтер-эго. Уже не настолько симпатичное, но куда более дикое, чем он осмелится заявить. Эллиот усмехается. И Тайрелл Веллик спокойно взаимодействует с обоими из них. Хотя, возможно, кое с кем этого делать бы не следовало... «Этот» уже вовсю на него шипит, он брызжет слюной и орёт, что им не стоило его вызволять ни при каких обстоятельствах, хотя бы из соображения этики!.. "Как ты собрался скрывать его от всего ебучего мира?! Он не бездомный котёнок!" — хакер молчит. На него пытаются надавить психически, но он стойко выдерживает все выпады ярости. Мистер Робот взывает к его чувству долга, а Эллиот молчит и пытается не выблевать легкие от передозировки никотиновой жижей. «Он» язвительно сообщает, что Веллик "ни капельки не похож на красотку Марлу, чтоб мы перед ним выкаблучивались", но Эллиот вновь не понимает, о чём ему говорят. "Где ты этого нахватался?" Бред какой. Но Тайрелл этого всего, разумеется, не слышит. Тайрелл радуется, и восторг в глазах полыхает подобно искринке при взрыве бомб. Если там вообще, э-э-э, бывают хоть какие-то искры. Эллиот не уверен. Да и как можно отказать в господстве над сущим, когда на тебя смотрят... «Вот так»? — хмыкает Алдерсон, пальцем стирая остатки бульонных слёз с мордочки. Те высыхают подозрительно быстро, так что у него присутствует мысль, что они были неискренни. Тайрелл Веллик больше не плачет. Он делает больно иначе, просто когда смотрит на него так. Очень... Умно, фыркает хакер. Очень по-тайрелловски. Типичный политик. "Он ёбнутый в хлам психопат", — констатирует «этот». Эллиот только слегка прикрывает веки. "Который — напоминаю! — замочил бабу голыми, блядь, руками. И тебя замочит, если вздумает поиграться в Отелло", — не унимается хрипотца, продираясь сквозь мозг к его нервным центрам. Это... Раздражающе. Тогда хакер решает заглушить этот звук логикой: "Нет. Он не психопат." Смешок. Для него это столь очевидно, сколь и забавно. "Он паучок." И прямо сейчас он лезет своей паучьей лаской к его одиночеству. Упрямо... Но не то чтобы кто-то против. Тайрелл перебирает множеством длинных лапок поверх сиденья, а после — берёт его коготком за рукав. В синей-пресиней радужке мелькает что-то поистине хищное. Логично, вздыхает Эллиот: многие пауки — хищники. Почти все, на самом-то деле. Не все их них, правда, причисляют себя к потерявшим самоконтроль мегаломанам, но это уже частности. —Я не позволю тебе быть ничьим Богом. — он шепчет, мягкую макушку к груди прижимая, — Потому что я не хочу тебя потерять. Ещё не договорив, он ощущает, с каким недоуменьем глядит на него паучёныш. Все восемь глазок пялятся на него в упор, не моргая; да, да. Он знает, морщится хакер. Это противоречит всему, что он говорил прежде — но Тайрелл же должен понять, что это говорил не он! Он должен... Должен! Эллиот с отчаянием пытается заглянуть внутрь. Ему нужно успеть сказать что-то прежде, чем контроль перехватит «он». И вот он! Вот, вот оно! — хрип: —Я нУжДаЮсЬ в ТеБе. Они говорят это одновременно: хотя один из них, вероятно, из чистого прагматизма. Мистер Робот всегда был довольно-таки гомофобен. Но Эллиот... Эллиот имеет в виду под этим совершенно иное. И когда он берёт его руку в следующий раз, эта рука будет на ощупь очень-очень счастливой. Просто потому, что этого хочет он. И «ему» придётся с его личным мнением считаться. Он не позволит больше никому стоять на пути у их счастья... Паучок сворачивает свои лапки клубком у его горла, улыбаясь по-психопатически нежно. А Эллиот выдыхает. И жмёт на педаль газа. Революция сама себя не устроит.