Абстракция

В мастерской пахло растворителем, свежими, ещё не тронутыми краской холстами и акрилом. Юнги отложил кисть, вытирая испачканные пальцы о край фартука. На щеке засохло синее пятнышко краски. Он снова посмотрел на холст. Смесь охры, глубокого синего и рваных линий завораживала и притягивала взгляд. Он называл это абстракцией, игрой цвета и формы, но стоило отойти на пару шагов, как хаос складывался в знакомые очертания: линия плеча, резкий изгиб шеи, привычка кусать нижнюю губу. Юнги переводил взгляд с портрета на оригинал. Чимин сидел на старом диване в углу, листая книгу. Он не смотрел на Юнги, но чувствовал на себе взгляд.   Когда художник подошёл к нему, тот поднял на него взгляд и нежно улыбнулся, покачав головой. Чимин достал платок из кармана и, встав перед Юнги, стал стирать пятнышко акрила с его щеки . — Опять? — спросил Чимин, заметив, как Юнги смотрит на картину, а потом на него. Художник промолчал, замерев, глядя прямо в глаза Чимину. Тот не отвёл взгляд, но рука его замерла  на щеке Юнги. Воздух в мастерской, казалось, стал гуще, почти осязаемым, как густое масло на палитре. — Ты всегда так делаешь, — тихо сказал Чимин, когда Юнги отвёл свой взгляд. — Прячешь правду за абстракцией. Юнги  медленно подошёл к окну  за которым уже сгущались сумерки, делая очертания зданий снаружи такими же размытыми, как мазки на его холсте. — Я не прячу, — глухо ответил Юнги, не оборачиваясь. — Я боюсь, что если нарисую тебя четко, без этих слоев краски, я просто не смогу продолжать. Как будто законченная картина — это точка. А я не хочу, чтобы между нами была точка. Чимин приблизился к художнику.  Его шаги были бесшумными, но Юнги слышал каждый. Чимин подошёл вплотную и положил ладонь на плечо. Ткань рубашки Юнги была жесткой от засохшего акрила, но под ней он чувствовал тепло его кожи. — Это не картина делает нас живыми, Юнги, — прошептал Чимин, заставляя его развернуться. — Мы делаем. Юнги посмотрел на него. В полумраке глаза Чимина казались почти черными, глубокими.  В них не было той отстранённости, которая была на холсте; там была жажда, тихая и настоящая. Юнги протянул руку и коснулся его лица.  Его пальцы дрогнули. Он наклонился, его дыхание опалило кожу Чимина. — Ты слишком много думаешь, — выдохнул Чимин, подаваясь вперед. Он коснулся губ Юнги — сначала робко, будто спрашивая разрешения, но  Юнги ответил сразу. В этом поцелуе была нежность и  облегчение. Руки Юнги запутались в волосах Чимина, притягивая его ближе, стирая последние сантиметры пространства между ними. Чимин прижался всем телом, вплетая пальцы  в завязки фартука Юнги. В этом хаосе красок, запахов растворителя и сбивчивого дыхания, они вдруг стали ближе и понятнее друг для  друга, чем любой шедевр, созданный в этой комнате. Когда они отстранились, Юнги тяжело дышал, прижавшись лбом к лбу Чимина. — Видишь? — прошептал Чимин, улыбаясь уголками губ. — Никаких абстракций. Только ты и я. Юнги коротко усмехнулся и обернулся к холсту. — Посмотрим, Муза моя, — сказал он, прижимая Чимина к себе ещё крепче. — Завтра я все равно попробую нарисовать тебя снова.