Гипнос

Правила всегда одни: не пытаться выйти из сна, никаких энергетиков, кофе и таблеток. Состояние ограниченно контролируемого сна, как мы его называли, требовало особых, прежде всего психических, условий. Нервная система не должна быть перевозбуждена или угнетена, хотя Шинсо никогда не объяснял, что именно это значит, а мозг должен верить, что погружается в обычный сон. В идеале – расслабиться и просто пассивно наблюдать за проплывающими мыслями, стремительно меняющими форму и направление, как облака, не стараясь их направить или изменить. Это был странный ритуал. Хитоши включал медитативную музыку, а потом молча сидел и хищнически выжидал, когда я начну проваливаться в сон, и, когда до царства Морфея оставался последний шаг, тихо, на грани шёпота звал: -Нейто? Этого не хватало, чтобы полностью разбудить, но было достаточно, чтобы подчинить. И тогда обращённое в сон и подчинённое его воле сознание было ограничено лишь его собственной фантазией. Я не сразу научился отвечать на вопрос, не засыпая и не просыпаясь, но со временем это стало получаться почти на автомате. И, признаться, это заставляло держать ухо востро наяву. Не то чтобы я считал, что Шинсо мог заставить меня делать что-то плохое, просто делать его домашку не хотелось. А на такое, как показала практика, он был способен. Кажется, впервые мы заговорили об этом летом перед 2 курсом, но Хитоши каждый раз съезжал с темы до начала нового учебного года. И только месяц спустя, как мы начали встречаться друг у друга по вечерам, признался, что боялся навредить. Летом после войны его преследовали кошмары. Как и многих из нас. Я обнаруживаю себя по пояс в воде. Белая плитка, запах хлорки, яркий свет и ни одного человека в поле зрения. Тёплая вода взволнованно качает меня из стороны в сторону. Я наугад иду по длинному коридору вперёд, на свет. И единственным звуком остаётся мерный шелест воды. Кажется, что издалека раздаётся протяжный гул, напоминающий не то пение китов, не то скрежет тормозов, но что-то внутри меня уже знает, что это неправда, хотя раньше я здесь не был. Я пытаюсь вспомнить, где бывал прежде и что видел там, но что-то подавляет эти воспоминания. В памяти вспыхивает и тут же меркнет странное слово «правила». Выйдя из коридора, я понимаю, что оказался в огромном колодце. Отвратительно белом, чистом, закрытом колодце. Все коридоры выходят в атриум. Я вдруг чувствую себя внутри бетонного муравейника с тысячами дверей. Высоко над моей головой две стороны колодца соединяет тонкий мост. Неподалёку от меня – пожарная лестница, соединяющая все этажи. Мой этаж обрывом уходит в центральный бассейн в несколько сотен метров диаметром. Я подхожу ближе к краю. И ещё ближе. И ещё. И останавливаюсь только когда в ногах появляется слабая дрожь. Я смотрю на бассейн, больше напоминающий бездну, заполненную водой, не в силах оторвать взгляд. В жизни не видел такой черноты. Даже ярчайший белый свет со всех сторон ничем не помогал. Покачиваясь на небольших волнах, из соседнего коридора выплывает красный мяч. И что-то во мне словно замыкает. Я хватаюсь за лестницу и карабкаюсь по ней, не чувствуя усталости. Постоянно тянет обернуться, снова заглянуть в бездну, но тело бросает в дрожь от мысли, что промокшая нога или рука соскользнёт. Скрип металлической лестницы под моими ногами разносится по колодцу и тонет в нём же. Я бросил считать этажи после 26. Снова тянется заунывный гул, словно призывая, и я всё же смотрю назад. Вода в бездне идёт рваной рябью, и от её расширяющегося вида у меня двоится в глазах. Я поспешно возвращаюсь к лестнице. Когда я наконец оказываюсь на одном уровне с мостом, руки и ноги ноют. Ничего полезного на мосту нет, но я всё равно ступаю на него. Это ощущение, схожее с левитацией и свободным падением. От бездонного бассейна меня отделяет не больше метра ширины моста и около 300 метров падения. Чернота в центре колодца словно с каждой секундой становится темнее. А затем шевелится. Где-то под водой в считанные секунды проскальзывает нечто в половину бассейна шириной. Его хвост, показавшись над поверхностностью, напоследок звонко ударяет по воде, и колодец оглушает всплеском. По бассейну замаршировали неровные зубцы волн. И снова стало тихо. Мост подо мной издаёт протяжный меланхоличный скрип и в следующую секунду рушится, будто я стоял на натянутой картонке. Хочется заорать, но почему-то не могу. Я встречаюсь с бездной, самым её центром. Я подскочил на кровати. Хитоши смотрел на меня с той своей самодовольной улыбочкой, какая появлялась на его лице всякий раз, как он обещал мне показать что-то «нормальное». Стоило чуть точнее определяться с терминами. -Ты охренел?! –только и выдохнул я. Голос не полностью вернулся, и я поспешил укутаться в одеяло, будто и правда только что вынырнул из бассейна. Для человека, совсем недавно расставшегося с кошмарами, Шинсо питал подозрительную слабость к этому жанру. -Тебе не понравилось? -Нет! Ты же знаешь, что я не люблю всё, что связано с бассейнами. Если уж ты влезаешь мне в башку со своим закулисьем, будь добр учитывать моё мнение! Мне, на самом деле, нравились его кошмары. По крайней мере, большинство из них. Он умел делать их завораживающими, гипнотизирующими. В его мирах я мог пройти через любую задницу, не получив ни царапины, имея бесконечное количество жизней и попыток в запасе. Но иногда он слишком увлекался. Мы оба сходили с ума по этим настоявшимся страшилкам. Каждый по-своему, впрочем. -Представь, -начинал я в очередной раз, жуя печенье в кровати, пока на фоне бормотало очередное видео, -Ты в закулисье, но весь уровень – личный дневник Мидории. И всё, что ты можешь – это ходить по страницам, слушать чужие мысли и надеяться услышать там подсказку к выходу. -Я застряну там навечно. –хмыкал Шинсо и крал у меня остатки печенья, каждый раз запивая вишнёвым соком из автомата. Он говорил так про все уровни, которые я придумывал. Так проходил наш обычный вечер последний месяц. -Ладно, я перестарался. –не слишком виновато признал Шинсо, которого, видимо, больше занимала моя реакция, чем слова. –Извини. С момента, как мы начали общаться, он успел здорово оборзеть, как раскормленный и разбалованный котяра, хотя я заметил эти хитрые искорки в его глазах ещё на спортивном фестивале на первом курсе. -А вот возьму и не прощу. –фыркнул я и, свернувшись клубком, отвернулся к стене. На некоторое время в комнате воцарилась тишина. Время почти наверняка давно завалилось за 11, и Хитоши снова придётся красться в крыло своего ненаглядного 2-А. Мне даже захотелось, чтобы его поймал комендант, и чтобы ему сделали выговор за нарушение дисциплины. Чтобы знал. Плевать, что это из-за меня, и что я сам уговорил его на эти эксперименты. Будет ему уроком и за выходку со сном, и за то, что не понимает намёков. За окном изредка проезжали машины. Разговоры за стенами стихли. Кампус спал. Шинсо глубоко вздохнул и тихо спросил: -Что я должен сделать, чтобы ты меня простил? Я повернулся к нему, всмотрелся в еле видимое в рассеянном свете с улицы лицо. Спокойное, но внимательное, с плохо скрытым беспокойством в глазах. Он долго отнекивался, пытался меня переубедить, говорил что-то про риски, а когда понял, что все его оборонительные методы исчерпаны, долго и дотошно расспрашивал меня о снах, чтобы понять, как они у меня работают, и создать то, что не отвергалось бы моим мозгом. Я поспешил его заверить, что моим мозгом не отвергалось ничего, ведь я как минимум осилил все сезоны «Бесстыжих». И тут меня пронзила гениальная в своей простоте идея. -Я хочу сон о том, как ты видишь меня. Прямо сейчас. -И всё? -Нет. Ещё я хочу новый галстук, круассан с шоколадом, какао… -Как скажешь, сон так сон. Я устроился поудобнее в обнимку со своей любимой дакимакурой в форме кота, закрыл глаза. Как это всё же странно. Я снова почему-то вспомнил тот разговор, когда мы посмотрели «Начало», и я, воспользовавшись его впечатлением от фильма, уломал его попробовать. -А ты тоже можешь внушить мне какую-то идею во сне? –невзначай спросил я, ворочаясь на кровати, как пёс в луже грязи, в которую его настойчиво просили не лезть. -Маловероятно. Для этого она уже должна существовать у тебя в сознании. Я не смогу контролировать тебя дольше одной фазы быстрого сна, потому что даже в ней контроль над сознанием очень хрупок и требует полной сосредоточенности. Мне придётся постоянно подавлять твои мысли, чтобы не возникло путаницы и ощущения, что в тебя кто-то вселился. В фазе глубокого сна сознание почти полностью отключается. Мне просто не за что будет зацепиться, да и пытаться не стоит. -Я рассчитывал просто на «нет». Я спрашивал без задней мысли, но этот ответ натолкнул меня на другие, более пугающие размышления. -А ты слышишь чужие мысли перед тем, как подчинить человека себе? -Нет, я не телепат. Я подавляю сознание, по сути, способность человека самому распоряжаться своим телом. Это что-то типа GTA, когда ты отжимаешь у случайного проезжающего машину и просто выкидываешь его из неё, а сам садишься за руль. Но, как бы объяснить… когда я «не в своей машине», я всё равно чувствую разницу и что-то вроде сопротивления. И иногда мышечная память запоминает управление этой машиной, поэтому бывает, что когда я возвращаюсь в «свою машину», я чувствую себя немного не в своей тарелке. Как-то так. -Жуть. –невольно скривился я. –Это, наверное… страшно. -Не особо. Я никогда не провожу в «чужих машинах» слишком много времени. Но это выматывает, да. Я натянул на глаза маску для сна – поначалу постоянно так делал. Тяжело было держать веки сомкнутыми, зная, что на тебя кто-то пялится. Особенно зная, что этот кто-то – Хитоши Шинсо, которому я всё никак не мог признаться, что не позволил бы влезть в свою голову кому-то другому, что не просто так зову его к себе и что внаглую пялюсь на него на обедах, из-за чего Кендо постоянно пихает меня локтем. Нет, ну а что вот он весь такой из себя недосягаемый? Я тогда долго ворочался. Всё не мог отпустить мысль, что он каким-то образом почувствует, увидит это в моём сознании. И не только это. Я до конца не понимал и, может, до сих пор не понимаю, как это работает. Хитоши относился к этому так, будто я ложился на хирургический стол под его нож. А я всегда боялся оказаться на операции и испытывал совершенно идиотский страх перед наркозом. В наркозе меня пугала не вероятность не проснуться, а возможность наговорить того, что не сказал бы в сознании. Но Шинсо ничего не понял. Как и в следующий раз. Как и во все последующие разы. Открыв глаза, я сразу узнал тот вечер. Середина июля, разгар послевоенных каникул. Большую часть лета мы помогали с восстановлением города, и это был один из заслуженных праздных будней, когда жители Мусутафу устроили городской фестиваль в честь героев, участвовавших в войне. Первый праздник после всего случившегося. Я быстро заметил светлую макушку в толпе рядом с Кендо. Перед глазами резко всё поплыло, закрутилось, потемнело, а затем я обнаружил себя уже говорящим с… собой? -Выглядишь уставшим. –сказал я, ощущая гудящую в черепе вибрацию голоса. Внезапно я осознал, что говорю голосом Шинсо, но тут же забыл, о чём думал. -Мало сплю в последнее время. Или не мало, просто выспаться не получается. Он снова сам подходит, хотя вокруг полно желающих с ним поболтать, и просто игнорирует полное отсутствие энтузиазма с моей стороны. Если бы я просто провёл здесь спокойный вечер без лишних контактов, как и хотел, Вселенная, должно быть, схлопнулась бы. -А я много. Больше, чем обычно, но тоже не высыпаюсь. Звучало по-идиотски. Кто вообще так говорит? Он что-то рассказывает про фестиваль, про свои каникулы, про то, как висит с Кендо на проводе до утра, и я почти выключаюсь из разговора, когда он, будто учуяв, спрашивает: -Тоже не ходишь на занятия по терапии? Будничный вопрос, а звучит всё равно жутковато. Особенно от того, кто, считай, сидел в первом ряду и видел смерть Бакуго. -Ага. Как-то… -я словно забываю слова в процессе речи и сразу же раздражаюсь на самого себя. –Странно сидеть там с ребятами, которые сражались на передовой, и делать вид, будто мы все прошли через одно и то же. Звучит, как тупость, потому что это она и есть. Даже Бакуго заставили ходить, и он даже реально ходит, а я вот что-то... не хожу. Хотя знаю, что это так не работает, но выбираю верить в эту тупость. Не хочу сидеть в унылых кружках и 2 раза в неделю по часу проговаривать мантры от психолога. Не хочу по кругу слушать, как все, кого я знал, чуть не погибли. -А ты почему не ходишь? -Не вижу смысла. Если я нормально себя чувствую, за… Его речь резко искажается, и в следующую секунду мы сидим в кабинете психолога. Он, психолог, я. Бермудский треугольник, в котором пропадают наши наивные надежды избежать этих разговоров и встреч. Психолог убеждает, что нам полезно открыться друг другу, потому что мы демонстративно саботируем занятия. Мы недоверчиво переглядываемся. Со временем это, кажется, стало чем-то вроде рукопожатия. Каждый раз, как она начинает сыпать штампованными фразами с какого-то вебинара, мы молча переглядываемся. Он ёрзает на стуле, хмурится, но отвечает легко, уверенно, даже едко, словно уже репетировал этот разговор в голове. А он наверняка репетировал, когда оставался наедине с собой в душе. После фестиваля мы незаметно стали часто играть до утра в фазмофобию, летал компани, репо. Нам нравились хорроры, и, кажется, мы оба понимали, почему, хоть и никогда не проговаривали. В них просто было как-то уютно, привычно. Я знал, что он старается не проводить ни минуты в полной тишине. Когда надоедала одна игра, он обязательно находил новую. То же происходило и с сериалами. Даже если играет, то определённо уверенно и красиво. «Красивый» - жжётся что-то внутри, и я отвожу взгляд. Я моргаю, и он уже небрежно смахивает выступившие слёзы. Психолог сказала, что Монома тогда отлично справился. Я снова моргаю, и мы уже на пропахшей свежим летним дождём улице. Ноги сами куда-то несут, лицо ласкает утренняя прохлада. Рассвет только забрезжил на горизонте. Той ночью нам наконец надоели все игры и захотелось маленького бунтарства. Так мы оказались на улице, прекрасно зная, что, если родители обнаружат пропажу, остаток лета мы проведём в полной аскезе без интернета и компьютеров. -Люблю запах мокрого асфальта. –обронил Нейто. Час назад он распинался про условия труда, когда в летал компани нас в очередной раз пустили на колбасу из-за маленького улова. Начал с игры, закончил кризисом в стране. Как обычно. На улице он резко стал спокоен. Его волосы причудливо золотились в первых солнечных лучах. Мы почти не говорили, и это ощущалось как никогда нормальным. -Давай купим ему корм? -остановившись погладить увязавшегося за нами кота, спросил Монома. Я заторможенно посмотрел на него, и в моей голове тут же вспыхнула мысль поцеловать его. Всё замылилось, звуки смешались в странную кашу. Нет, не стоило это показывать. Тренировки с классом Б на второй год обучения участились. Монома – суетливый стратег, я – медлительный тактик. Он генерирует идеи, я адаптирую их под контекст. Нашим не нравится, когда нас ставят вместе на групповых тренировках, потому что его речь я пародирую почти идеально, а на поле боя появляется два «мозгоправа». -Шинсо, ты точно уверен, что сегодня стоит заниматься? –обеспокоенный голос Мидории доносится словно из-за тумана, а затем я обнаруживаю себя в его комнате, с учебником на столе. -Да, извини. Продолжим. Он начинает говорить, и на его речь словно накладывается мьют. В последнее время это происходило почти каждый раз. На уроках, в беседах. Я слышу голос, слова, но они постепенно размываются, отдаляются… и я снова слышу Моному и его хохот. Он звал смотреть фильмы сегодня. Нужно было идти к нему. Может, всё же… Я не сразу понял, что проснулся. Это был один из редких случаев плавного возвращения в реальность. С «вождением» всё же у Хитоши было средне. С трудом разлепив веки, я нащупал взглядом фигуру Шинсо, погруженную во тьму. Выражение его лица почему-то показалось жутким, слишком пристальным. Привыкнув к темноте комнаты, я понял, что это была игра света. Хитоши выглядел растерянным. Его пальцы сжимали край стола, грудь часто вздымалась. Он пытался выровнять дыхание, но от этого лишь чаще дышал. С опозданием до меня дошло всё, что я видел и слышал в теле Хитоши во сне. Сон был путаный. Обычно Шинсо готовился к «показу», а не создавал первое, что взбрело мне в голову. Подобно ударной волне после взрыва пришло смущение. Сначала от того, что в каждой из тех встреч Хитоши видел меня гораздо красивее, чем я полагал, глядя в зеркало, а потом от всего остального. -Простил? –наконец подал голос Шинсо. -Думаю, да. Он неопределённо кивнул, поджав губы, словно хотел сказать что-то ещё. -Тогда до встречи. –он поднялся со стула, специально поставленного напротив кровати рядом со столом, и направился к выходу. Спохватился, что забыл телефон, вернулся к столу, рассеянно огляделся, хотя никогда больше ничего не приносил, и торопливо зашагал к двери. -Стой. Он остановился. И что я собирался сделать? Что, уже сейчас? Прямо сейчас? -Может, останешься? -Чего? -Уже почти час ночи. До крыла класса А идти через всё здание, поймают же. Тебе проще остаться здесь и утром вернуться к себе. Скажешь, что забыл у меня что-то и перед уроками забежал забрать. -Здесь одна кровать, если ты забыл. Я молча подвинулся, прижавшись к стене. -Какой странный способ пригласить на ночёвку. –он старался говорить обычным отстранённым тоном, но усмешка выдала его с потрохами. -Договорились. Только я заберу себе это. –он кивнул на дакимакуру в форме кота. -Но я всегда сплю с ней в обнимку! -Я могу вернуться к себе. -Нет. Ладно, хорошо, забирай. Пришлось отдать ему одну из старых футболок, пижамные брюки, хотя Хитоши и в обычной одежде выглядел, как в пижаме. Шинсо осторожно приземлился рядом со мной и уставился в потолок. Нас разделяла только котоподушка. Я вдруг почувствовал себя в одном из тех фильмов про первый раз, где оба ведут себя, как палочники, потому что никогда не трогали живого человека не для того, чтобы попросить ручку. Снова стало тихо. -А я думал, ты в тот вечер пошёл к Мидории, потому что он тебе нравится. –зачем-то признался я. Он повернул ко мне голову и скорчился, будто подумал, что я неудачно пошутил. -А что, было похоже на то? -Вообще-то, да. Откуда мне знать, что ты там думаешь на самом деле? За окном звонко взвизгнули тормоза, и мы оба ненадолго притихли. -Я никогда не рассказывал ему про сны и всё остальное. Да и никому особо не рассказывал после того, как перестал делать это в детстве. -Я думал, вы близки. -Не настолько. –он по привычке неопределённо пожал плечами, и мы одновременно вздрогнули от случайного касания рук. –Сон – это же... ну типа... дверь в твой мозг. Туда абы кого не пускают. Мидория неплохой парень, но на психологию летом я всё же ходил не с ним. Его растрёпанные волосы щекотали щёку. Я намотал на палец небольшую прядь. Мягкая. Полусонно коснулся ладонью его скулы, очертил грубоватый овал лица. Его глаза казались чёрными в темноте, но я видел, как он на меня смотрит. С какой-то особой, мрачной нежностью. Прерывистое горячее дыхание опаляло лицо. Я представил, что на меня дышит крохотный дракончик. Может, я всё ещё сплю? Я притянул его за лицо к себе и поцеловал. Шинсо целовался неумело, осторожно и одновременно настойчиво, почти голодно. Я не сразу заметил, что и сам целуюсь так же. Резко исчезли все мысли. По рукам пронёсся холодок. Воздуха уже не хватало, когда мы очень кстати столкнулись зубами и неловко засмеялись. -Это тоже сон? -Если ты так захочешь. Он едва ощутимо поцеловал меня в кончик носа, и вскоре всё погрузилось в приятную уютную тьму. В 5:50 утра моё сражение с драконами прервал будильник Хитоши. Мы поворчали, поворочались и, в конце концов, он, кое-как собравшись, пошлёпал обратно в свою комнату. Телефон на столе коротко провибрировал, и я тут же схватил его. На экране высветилось сообщение от Шинсо. «Кажется, Бакуго что-то заподозрил» Я улыбнулся. Оказалось, классу А многое можно простить, если один из них – твой личный бог сновидений. Уже вечером я понял, что Бакуго что-то заподозрил, потому что Хитоши ушёл в моей футболке. А потом я проснулся в своей кровати. Комната была пуста. На телефоне высветилось 0:32. На столе стоял недопитый пакет вишнёвого сока. В коридоре затихали шаги.