скорость чувств

Монца, Италия — июль.

Воздух над автодромом дрожал, словно перегретый металл, подрагивая и искажая очертания дальних трибун. Густой, многослойный запах окутывал пространство: резкий озон после недавнего разряда статического электричества, едкая вонь жжёной резины, терпкий керосин — и вдруг, неожиданно, сквозь эту индустриальную симфонию пробивалось что‑то сладостное. То ли аромат переспелых персиков с ближайшего рыночного лотка, то ли чей‑то тонкий парфюм с нежными нотками ванили, а, возможно, это всего лишь иллюзия, рождённая горячим асфальтом, который, казалось, вот‑вот начнёт стекать с трассы под безжалостным июльским солнцем. Толпа ревела но не так, как на футбольном матче. Это был абсолютно сумасшедший звук. Будто сам воздух содрогался в такт несущимся болидам, а со всех сторон разносился свист. Каждый раз, когда спортивные авто проносились мимо на скорости, от которой у обычного человека кровь стыла в жилах, а сердце на миг замирало, волна восторга прокатывалась по трибунам: вскрики, восторженные вопли, нервный смех тех, кто впервые оказался так близко к этой опасной, пьянящей стихии. Эффи Тринкет никогда прежде не бывала на автогонках. И, честно говоря, лучше бы она оставалась в неведении. От шума и всеобщего помешательства у нее разболелась голова. Она стояла у ограждения, сжимая в одной руке бумажный стаканчик с остывшим эспрессо — кофе уже давно превратился в горькую жижу, но она всё равно время от времени подносила его к губам, будто это придавало ей уверенности. В другой руке был смартфон: экран не виден из-за бликов, солнце отражалось от глянцевой поверхности так резко, что разглядеть хоть что‑то было невозможно. Эффи машинально повернула гаджет под другим углом, но толку не было — только очередной световой луч полоснул по глазам. Рядом крутилась Мейсили Доннер, её подруга и по совместительству коллега, тоже гримёр одного из модельных агентств. Она счастливо вопила куда‑то в сторону, размахивая самодельной табличкой с кривыми буквами. Табличка дрожала на ветру, то закрывая лицо Мейсили, то открывая его. Она совсем не заболотилась о своем внешнем виде: раскрасневшаяся, восторженная, с размазавшейся помадой на губах. Сейчас она мало напоминала ту холодную и дисциплинированную особу, какой успешно претворялась на работе. Особенно, когда их с Эффи вызывали к начальнице, весьма неприятной особенно по имени Друзилла. Она отчаянно пыталась выглядеть моложе своих лет и подевалась ядом в сторону всех юных конкуренток, а заодно строила планы по устранению бывшего мужа, который то и дело портил её и без того лишённую безупречности репутацию. Эффи не разбирала названий, не улавливала имён, не могла сосредоточиться на номерах машин. Она видела только пятна — оранжевые, синие, чёрные — размытые, мелькающие, сливающиеся в единую вихревую массу. Гул моторов заполнял всё вокруг и от него закладывало уши. Мир как будто стал меньше, раз в нем осталось место только до этого безумия. Она продолжала оставаться здесь только ради Доннер. — Ты вообще понимаешь, что происходит?! — Мейсили наклонилась к ней, почти крича, чтобы своим голосом перекрыть гул. Её длинные светлые волосы хлестнули Эффи по щеке. Эффи на мгновение задумалась, глядя туда, где очередной болид пронёсся мимо — так близко, что ей не мгновение почудилось, будто она сама за рулём, чувствует двигатель и отчётливо слышит скрежет шин о асфальт. Затем медленно повернулась к подруге, слабо улыбнулась и честно ответила: — Нет. Но кофе здесь отвратительный. Мейсили расхохоталась, схватила её за руку. А где‑то совсем рядом снова взревел мотор — и толпа взорвалась овациями. Именно в этот момент последний круг подошёл к концу — с резким визгом и взрывом ликования. Создавалось впечатление, что из-за фанатов затряслись сами трибуны. Толпа словно помутнела рассудком: кто‑то рыдал от восторга, другие хохотали до слёз, а где‑то слева звонко лопнуло стекло — разбилась бутылка просекко, брызнув пеной и осколками на пол. Победитель — красная машина с номером двенадцать — вырвался вперёд так яростно, что у Эффи по спине пробежал холодок. Машина замерла, ещё подрагивая, будто она жила своей жизнью и восстанавливала дыхание после изнурительного испытания. А потом дверца открылась и вышел гонщик. Парень медленно снял шлем — и на секунду весь шум куда‑то исчез. Все буравили взглядами его чёткий силуэт на фоне закатного неба. Светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, на скулах выступали тёмные полосы грязи, будто следы боя. Глаза — слишком голубые для такого жаркого дня, казалось почти прозрачными, как лёд, и в них не было ни тени улыбки. Он принимал поздравления как нечто неизбежное: коротко кивал, пожимал руки, быстро отвечал парой слов без благодарности, словно победа для него ничего не значила. А была всего лишь пунктом в контракте, формальностью, которую нужно отработать. Кто‑то протянул ему бутылку шампанского. Он взял её, не глядя, жадно отпил прямо из горлышка, совершенно не заботясь о манерах и уж тем более о том, что так быстро начал отмечать свой триумф. Капли стекали по подбородку, падали на гоночный комбинезон. Он вытер губы тыльной стороной ладони и наконец поднял взгляд, который устремил не в толпу, не на фотографов, а куда‑то вдаль, за пределы досигаемости, как будто там, за горизонтом, его ждало что‑то более важное, чем эта победа. А, может, он планировал сразу отправится к родным, которые не смогли находиться здесь? — Кто это? — спросила Эффи, стараясь перекричать орущего рядом мужчину, чей восторженный рёв почти заглушал гул толпы и усилил её головную боль. Мейсили посмотрела на неё как на инопланетянина. Выражение лица Доннер было так красноречиво, словно Эффи только что призналась, что никогда не видела солнца. — Ты шутишь? — воскликнула она, всплеснув руками так резко, что чуть не выронила свою табличку. — Ты правда ни разу не слышала про него? Хеймитч Эбернети — один из самых молодых и подающих надежды гонщиков Европы! Его называют «Шум» — за то, что он появляется на трассе внезапно, как раскат грома, и оставляет всех позади. — Звучит бредово, — скептически бросила Эффи, невольно всматриваясь в фигуру победителя. А через несколько мгновений случилось то, что Мейсили потом назвала «незапланированной травмой»: Эффи попыталась сделать шаг назад, чтобы уйти из‑под слепящих лучей солнца, и наступила на чею-то ногу. Точнее — на ногу в дорогом кроссовке, который в одно мгновение стала бежевым от пыли и отпечатка её каблука. — Твою мать, — раздался сверху низкий и немного хрипловатый голос, в котором сквозило раздражение пополам с усталостью. Эффи подняла голову. Перед ней стоял Хеймитч Эбернети. Он не удосужился переодеть гоночный комбенезон, на котором красовалось пятно от шампанского. От него пахло потом, бензином и ещё чем‑то неуловимым — может, адреналином, хотя Эффи прекрасно понимала, что у адреналина не бывает запаха. Вблизи он оказался совсем не героем с обложки глянцевого журнала. Весьма небрежный стиль. Она заметила, что у него была небритость, придававшая лицу жёсткое, почти хищное выражение, трещина в левом резце, которую он явно не спешил исправлять, и свежий синяк под глазом с едва заметной краснотой по краям. — Прошу прощения. Ты в порядке? — спросила Эффи, глядя на свою ногу, всё ещё стоящую на его кроссовке и поспешила выйти из ступора, исправив свою оплошность. — Я только что выиграл гонку, — сказал Хеймитч таким тоном, будто это объясняло всё на свете. — И сейчас начался какой‑то… дурдом... — он замялся, окинул её быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног, — ты кто вообще? Фотограф? Журналистка? — Визажист, — ответила Эффи, медленно переступая с ноги на ногу и стараясь не замечать, как его глаза на мгновение задерживаются на её губах. — У тебя на лице пятно. Она имела в виду грязь. Тёмную полосу на скуле, похожую на след от перчатки. А потом Эффи вдруг вспохватилась, решив, что это невежливое замечание. Вот, что значит больная голова...Она тоже забыла о хороших манерах. Но, к её удивлению, Хеймитч не воспринял это как оскорбление. Его брови сошлись на переносице, но затем на губах появилась усмешка. — Обычно девушки после гонки говорят мне что‑то другое, — усмехнулся он, и в этом плохо скрывалось столько устали и одновременно самоуверенности, что Эффи вдруг стало смешно. — Что именно? Просят прокатить с ветерком или дать персональные уроки вождения? — парировала она, приподняв бровь. Хеймитч пристально посмотрел на неё, вновь оглядев с ног до головы. — Откуда ты вообще взялась? — спросил он, чуть наклонив голову, словно пытался разгадать её, как сложную головоломку. — Из Лондона. Приехала два дня назад, — Эффи пожала плечами, стараясь сохранить невозмутимость. — А теперь извини, мне нужно найти нормальный кофе. И она развернулась и ушла, оставив его стоять посреди ликующей толпы. Хеймитч замер на мгновение, не до конца поверив, что кто‑то вот так просто может уйти, не пытаясь задержаться рядом с победителем, а затем медленно поднёс стакан с лимонадос к губам, который ему протянул кто-то из фанатов, но пить не стал. Просто смотрел уходящей блондинке вслед, прищурившись из-за активных атак солнечных лучей. Мейсили нашла Эффи через тринадцать минут, когда Тринкет удалось отправить ей сообщение в их чате, рассказав о случившемся. — Ты первоклассно его отшила! — выпалила она, хватая Эффи за локоть. — Надо было сфотографить его в этот момент! Наверняка мачо-гонщик не привык, что его персона не волнует девушек. — Он пахнет машинным маслом, — невозмутимо ответила Эффи, поправляя ремешок сумки. — И у него нет вкуса. Белые кроссовки с красным гоночным комбинезоном — это провал. Мейсили расхохоталась, запрокинув голову, а вокруг вновь стало очень шумно: крики болельщиков, гудки клаксонов, восторженные вопли фотографов, ловящих кадры победителей. — Да какая разница, что на нём надето? — она понизила голос, заговорщицки подмигнув. — Эффи, у нас есть дела поважнее. Эффи лишь кивнула, но внутри что‑то странно кольнуло. Что‑то, похожее на предчувствие. Она невольно обернулась через плечо. Хеймитч всё ещё стоял там, в окружении людей, но как будто отдельно от них. Кто‑то хлопал его по плечу или протягивал телефон для селфи, но он лишь кивал, рассеянно оглядываясь по сторонам, будто искал кого‑то. Их взгляды на мгновение встретились. Он приподнял стакан в каком‑то странном, почти саркастическом тосте. Эффи поспешно отвернулась. — Пойдём отсюда, — сказала она, ускоряя шаг и взяв Доннер под руку. — Я всё‑таки хочу нормальный кофе. И, может, мороженое. — Мороженое? Я не слышалась? — Мейсили хитро улыбнулась, послушно зашагав рядом. — Ты всё-таки решила забить на диету, Эффи. И, знаешь, мне это нравится. Эффи промолчала. Предчувствие не исчезало. Оно пульсировало где‑то под рёбрами, как напоминание: этот день, эта гонка, этот странный гонщик с треснутым зубом и синяком под глазом — всё это было только началом чего‑то большего.

***

Четыре дня спустя. Заправка на окраине Монцы.

Эффи стояла у своей арендованной «Fiat 500» и чувствовала себя полной идиоткой. Карта, купленная на заправке, оказалась на итальянском — ни одного знакомого слова, только загадочные названия городов и извивающиеся линии дорог. Навигатор в телефоне умер именно в тот момент, когда ей нужен был поворот на Геную, а бак, судя по стрелке, был почти пуст — красная зона угрожающе подмигивала, напоминая о реальности. Но это было меньшим из зол. Хотя бы заправиться она может сейчас, решив одну из проблем. Она уже дважды обошла заправку, трижды спросила «Dov’è l’uscita?» у разных сотрудников, каждый раз получая разные ответы, и один раз чуть не расплакалась из-за внезапного ощущения, что вся её долгожданная свобода вдруг обернулась тотальным одиночеством. Всюду господствовал август, полный обещаний и вкуса продолжающего лета, а она стояла здесь, беспомощная, с бесполезной картой в руках. — Туристка? Она узнала голос раньше, чем лицо. Хеймитч Эбернети стоял в двух метрах от неё, прислонившись к чёрному Porsche Cayman, который, без сомнения, стоил больше, чем её годовая зарплата. На нём были простые джинсы, серая футболка и те самые белые кроссовки — теперь уже не белоснежные, а цвета слоновой кости, с едва заметными царапинами на носах. Без гоночного комбинезона и шлема он выглядел моложе. И в то же время — опаснее. В расслабленной позе, в небрежном наклоне головы читалась какая‑то скрытая сила, будто он всегда знал, что будет дальше. — Ты преследуешь меня? — спросила Эффи, стараясь держаться уверенно и не выдавать своей растерянности. — Я живу здесь, — сказал он, кивнув в сторону узкой дороги, уходящей в оливковую рощу. — Ну, не здесь, а в десяти минутах езды. А ты, похоже, заблудилась. — Я не заблудилась, — Эффи вздёрнула подбородок. — Я изучаю альтернативные маршруты. Он ухмыльнулся. Но Хеймитч, определенно, не смеялся над ней. В этом быстром движении губ было что‑то почти дружелюбное. — Давай сюда карту, — он протянул руку. Она не хотела отдавать. Но он уже взял её из рук, развернул на капоте её маленькой машинки и провёл пальцем по маршруту, как будто изучал не карту, а читал сообщения старого друга. — Ты едешь в Геную? Так тебе нужно было не налево, а направо ещё на светофоре повернуть. — пояснил он. _ Теперь придётся делать крюк через Савону. Не смертельно, если не боишься серпантина. — Я не боюсь, — сказала Эффи, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А зря, — ответил Хеймитч, не поднимая глаз. Его палец замер на извилистой линии дороги, огибающей побережье. — Некоторые повороты здесь без перил. Одна ошибка — и ты в море. Она посмотрела на его руки. Длинные пальцы, обветренные костяшки, старая мозоль на ладони. Все это явно свидетельствовало о многочасовых тренировках, проведенных за рулём. Он даже карту держал так, будто это был руль: уверенно, с едва заметным напряжением в запястьях, будто в любой момент готов был резко повернуть или ускориться. — Почему ты помогаешь мне? — поинтересовалась Эффи и сама удивилась тому, как легко прозвучал вопрос. Хеймитч наконец поднял взгляд. Глаза у него были серые — не голубые, как показалось тогда на солнце, а именно серые, с тёмным ободком вокруг радужки, и в них виднелась такая усталость, что Эффи на секунду захотелось коснуться его щеки, подбодрить и стереть эту тень, которая, казалось, лежала в нем годами, обрастая корнями. — Потому что ты не просила меня сделать совместное селфи, — Хеймитч вновь усмехнулся. — Ну, а если серьезно, просто так сложились обстоятельства. Не верю в судьбу, но занятно, что мы опять столкнулись лицом к лицу. Кстати, как тебя зовут? — Эффи Тринкет, — ответила она. — Как официально, — Хеймитч чуть склонил голову. Они стояли на заправке под итальянским солнцем, и где‑то за спиной Хеймитча из динамиков лилась старая песня Патти Право. Мелодия была знакомой, но неуловимой, словно воспоминание из детства. И Эффи вдруг поняла, что не хочет уезжать прямо сейчас. Не хочет снова разворачивать бесполезную карту и блуждать по незнакомым дорогам в одиночестве. — Ты говорил, что живёшь здесь, — сказала она, стараясь говорить небрежно. — В смысле, здесь — в этом городе? — В смысле — снимаю дом на вилле, где есть кофеварка, — он усмехнулся, а Эффи удивлённо установилась на него. Он запомнил её слова. Это весьма неожиданно. — И если ты так хорошо разбираешься в кофе, как намекала, то можешь доказать. — Я не намекала, — Эффи нахмурилась, но уголки губ невольно почти сложились в улыбку. — Я пробовала разные виды и бывала во многих кофейнях. — Словами этого не доказать, — пожал плечами Хеймитч, и в его глазах мелькнуло что‑то, напоминающее вызов. — Давай, покажи на практике, блонди. Последняя фраза заставила её задуматься. Может, стоит отказаться? Она же совсем не знала Хеймитча. В конце концов, у Эффи был план, маршрут, бронь в хостеле, привычка не задерживаться, не привязываться, не давать себе шансов на что‑то большее, чем мимолетные встречи. Но солнце припекало затылок, тени стали длиннее, а он пах уже не машинным маслом, а чем‑то другим — обычным мылом, морем, возможно, просто наступившим вечером, пропитанным запахом цветущих олеандров и соли. — Ладно, — сказала Эффи, делая шаг назад и стараясь не замечать, как в груди затрепетали приятное волнение. — Но если кофе будет плохим, я напишу об этом пост в Instagram и твоя репутация пострадает. — У меня нет instagram, принцесса, он существует и для таких гламурных особ, как ты, — ответил Хеймитч и сел в свой автомобиль, бросив на неё короткий взгляд через плечо. — Следуй за мной. Не отставай. Она завела мотор. Её «Fiat» чихнул, прокашлялся и покорно покатился следом, подрагивая на неровностях асфальта, как щенок, впервые отправившийся на прогулку. Хеймитч оглянулся в зеркало заднего вида, усмехнулся и плавно тронулся с места. Эффи глубоко вздохнула, включила передачу и поехала за ним — туда, где дорога виляла между оливковыми рощами, а впереди ждал дом с кофеваркой и, возможно, что‑то ещё, чего она пока не могла назвать.

***

Жилье Хеймитча оказалось не виллой в привычном смысле. Дом, скорее, представлял собой старую оливковою ферму, дизайн и планировку которой решили переделать. Стены из грубого камня, потемневшего от времени и солнца, полы из тёсаного дерева. На террасе находился гамак, слегка порванный в углу, и пустая бутылка из‑под виски, забытая у перил. Внутри — как ни странно это прозвучало — было чисто, но безжизненно: ни фотографий в рамках, ни книг на полках, даже магнитики на холодильнике отсутствовали. Кухня оказалась весьма с идеально выстроенной в ряд посудой и ни одной чашки с отпечатком губной помады. Хм... Странно. Очень странно. — Ты здесь живёшь или просто ночуешь? — спросила Эффи, оглядывая пустую гостиную. Взгляд зацепился за одинокое кресло у окна и пыль на подоконнике, будто кто‑то давно не открывал шторы. Хеймитч достал из шкафа турку с потёртыми боками и банку зёрен, пахнущих тёмным шоколадом и дымком. — А какая разница? — бросил Хеймитч, не оборачиваясь. — Разница в том, есть ли у места душа, — Эффи подошла ближе, провела пальцем по столешнице, оставляя след на тонком слое пыли. Хеймитч едва не закатил глаза, пробормотав что-то неразборчивое. — Раньше была, в другом месте, — небрежно ответил он. — Но это длинная и скучная история, принцесса. Эффи не стала расспрашивать, решив, что это не тактично. Она подошла к плите, взяла турку из его рук, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Она почувствовала, какие они тёплые, потом быстро отстранилась, насыпала кофе на глаз, и поставила на медленный огонь. Они молчали. Было слышно, как за окном монотонно шумит цикада и где‑то далеко, наверное, на трассе, ревёт мотор, напоминая о мире за пределами этой комнаты. Запах кофе постепенно начал заполнять пространство, вытесняя все дурные мысли. — Ты не боишься умереть? — вдруг спросила Эффи, глядя, как поднимается пенка, образуя причудливые узоры. — Я имею в виду гонки. Все говорят, ты гонишь как бешеный. Хеймитч опёрся спиной о столешницу, скрестив руки на груди. Взгляд стал отстранённым, будто он смотрел не на неё, а куда‑то сквозь стену, в прошлое. — А ты никогда не жила так, будто завтра может не наступить? — ответил он вопросом на вопрос. — Жила, — призналась Эффи, не отрывая глаз от турки. — Поэтому и спрашиваю. Она вспомнила не самый приятный период своей жизни, когда её семья потерпела большие финансовые неприятности и им пришлось едва сводить концы с концами. Тогда они вместе с младшей сестрой, Прози, пытались держаться друг за друга, поддерживать и оберегать. Наверное, это спасло Эффи от одиночества. Как и дальнейшая дружба с Мейсили, благодаря которой работа под начальством Друзилла стала не такой кошмарной, какой могла быть. Хеймитча и Эффи окутала тишина, наполненная невысказанными историями. Кофе вскипел и поднялся шапкой, почти переливаясь через край. Она быстро сняла его с плиты, разлила по двум чашкам. Те оказались простым белым, без какого-либо рисунка. Хеймитч взял свою, сделал глоток, задержал дыхание на секунду. — Я же говорил, что у меня хороший кофе, — сказал он после паузы. — Как видишь, не солгал. — Я знаю, — ответила Эффи, чуть улыбнувшись. И тогда впервые за долгое время Хеймитч улыбнулся краем рта и создалось впечатление, словно он забыл, как это делается, и только сейчас вспомнил. Улыбка вышла неровной, немного растерянной, но живой. В ней не было ни привычной самоуверенности, ни защитной насмешки — только что‑то неимоверно хрупкое, будто первый росток после долгой зимы. Эффи сама не поняла, почему ей захотелось сохранить этот момент в памяти, запечатлев его навсегда, как на съемочный фотоаппарат. Серые глаза Хеймитча чуть потеплели, плечи расслабились, — и почувствовала, как что-то из её души потянулось навстречу его. Это было очень странное чувство, но оно несло какое-то умиротворение им обоим.

***

Спустя ещё две недели.

Они попрощались, но не расстались окончательно, то и дело встречаясь в разных местах. Хеймитч стал шутить про знаки судьбы, когда видел Эффи в маленьком кафе у набережной, на парковке у супермаркета или входа в отель, где он, как выяснился, остановился на пару дней вместе со своей командой. А потом случилось ещё одно невероятное совпадение Эффи и Мейсили наняли для работы с визажистом на фотосессии спонсоров Хеймитча. Эффи пришла на площадку рано утром, с кистями, палеткой и термосом с кофе. Она была такой собранной и сосредоточенной, совсем не похожей на ту растерянную девушку с заправки, которая не могла разобраться с картой и навигатором. Хеймитч стоял у стены, разглядывал сценарий съёмки и потягивал воду из бутылки. Когда Эффи подошла, он устремил на нее взгляд и на мгновение замер. — Ты же не будешь меня красить? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость, но в голосе проскользнула тревоги. Это было забавно. Неужели всегда такой язвительный и самоуверенный Хеймитч боиться таких пустяков? — Буду, — Эффи рассмеялась. — Поэтому не дёргайся и сиди смирно. Она развернула рабочий столик, разложила инструменты, проверила освещение. Движения стали чёткими, отточенными, в них не было никакой суеты и отсутствовало желание угодить. Эффи работала так, будто вокруг никого не было и старалась поминимому исправить несовершенства внешности Хеймитча, а заодно пыталась стойко сдерживать расспросы наблюдательной Мейсили, которая, к большому удивлению Тринкет, вступила в словесную баталию с Эбернети. Хеймитч то и дело одаривал Эффи провакационными взглядами и из-за него у нее начинало пальцы чуть подрагивали, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать. Она часто работала с красивыми людьми — моделями, актёрами, и блогерами. Но она не привыкла, чтобы на неё смотрели так, будто она была не просто визажистом, выполняющим свои обязанности, а той, с кем ведут молчаливый диалог. Чего от нее хотел Хеймитч? Пригласить на свидание столь варварским способом? — Ты всегда такая серьёзная, когда работаешь? — наконец спросил он, пытаясь разрущить это странное напряжение. — Ты всегда такой нервный, когда на тебя смотрят? — парировала она, не поднимая глаз. Он хотел сказать что‑то едкое, даже приоткрыл рот, но в этот момент Эффи провела пальцем по его скуле, аккуратно поправляя тональный крем на том месте, где красовался синяк. Ходили слухи, что после драки Хеймитч получил его. Столь легкое, почти невесомое прикосновение, к большому удивлению Эффи, заставило Хеймитча замолчать. И даже его взгляд изменился изменился: в нём больше не было привычной колкости, только что‑то крайне задумчивое, словно её простой жест вернул его в прошлое. Кстати, об этом... Эффи не сдержалась и всё-таки стала гуглить информацию о Хеймитче. А потом была шокирована, узнав, что он потерял младшего брата и мать во время страшного пожара. Но на этом беды не заканчивались, ведь его девушка умерла спустя несколько месяцев из-за неудачной операции по удалению ампедицида. Когда Эффи выяснила подробности биографии Хеймитча, ей стали понятнее его мотивы и то, почему он гнал на полной скорости, не боясь за свою жизнь... Но она также понимала, что, если начнет говорить слова соболезнования и проявлять жалость по отношению к нему, то Эбернети отстранился от нее. Видимо, его влекло к ней именно то, что она оставалась в неведении касаемо его жизни... Эффи сделала шаг назад, оценивая результат и стараясь избавиться от вороха мыслей в голове. — Готово, — сказала она, отступая на шаг. — Можешь посмотреть. Хеймитч подошёл к зеркалу, провёл рукой по лицу, будто проверяя, не изменилось ли что‑то настолько кардинально, что от него осталась лишь красивая тень. Затем обернулся к ней. — Знаешь, — медленно произнёс он, — обычно все хотят переделать все несовершенства, чтобы не пришлось сильно фотошопить. Но ты оставила меня таким, как есть. Только без синяка и шрамов. Спасибо. Эффи чуть не уронила кисть. Она хотела ответить какой‑нибудь колкостью, чтобы он потом не припомнил ей столь бурную восторженную реакцию, вызванную его комплиментов. Но не смогла, вместо этого Эффи искренне улыбнулась. — В этом заключается моя работа, — сказала она. — Помогать людям выглядеть так, как они на самом деле себя чувствуют. Хеймитч помолчал, потом кивнул. — Тогда, может, повторим? Я имею в виду кофе, если что. В качестве, кхм, благодарности. Она подняла бровь, не ожидая от него такого красноречия. — Зависит от кофе. — кокетливо протянула Эффи, — Если он будет хорошим, я подумаю. Он ухмыльнулся, внезапно подняв некоторые упавшие тюбики. Эффи и не заметила этого, немного растерянно глядя на Хеймитча. — Договорились. — кивнул Хеймитч, — Кофе будет отличным.

***

Спустя несколько дней.

Эффи вновь поверила в существование черной полосы, когда её машина сломалась. Старый «Fiat», который она арендовала, заглох на подъёме к Монце без предупреждения, будто выдохся после долгой борьбы с горными дорогами. Эффи просидела на обочине два часа: солнце пекло затылок, асфальт плавился под ногами, а телефон упрямо показывал «нет сети». Она уже подумывала идти пешком, когда вдалеке раздался низкий и узнаваемый рык двигателя. Через минуту рядом остановился автомобиль Хеймитча. Он опустил стекло, прищурился, оглядывая её транспорт, потом взглянул на неё — и без лишних слов кивнул на пассажирское сиденье: — Садись. Эффи догадывалась, что Мейсили позвонила ему — они успели сдружиться, хотя, казалось, на дух друг друга не переносили — но в глубине души понимала: он и сам её искал. Иначе как объяснить, что он оказался именно здесь, на этой забытой богом дороге? Они закинули её чемодан в багажник, и он предложил довезти до города. Так началась поездка, которая длилась не час, а целый день — потому что он вдруг свернул не туда, затем ещё раз не туда, а потом, когда солнце уже начало золотить верхушки холмов, сказал: — К чёрту город. Ты видела когда‑нибудь закат на озере Комо? — Нет, — ответила Эффи, чувствуя, как внутри что‑то замирает в предвкушении. — Тогда у тебя появился шанс все увидеть, — заявил Хеймитч, — Только не умри от восторга и не оглуши меня своими криками. Они ехали по серпантину — извилистой дороге, петляющей между оливковых рощ и виноградников. Солнце опускалось так медленно, будто не хотело уступать свои права ночи. Хеймитч вёл машину одной рукой, другой переключал радио: играли «The Black Keys», потом что‑то джазовое, затем снова рок. Эффи высунула руку в открытое окно, и ветер трепал её светлые волосы, заплетённые в косу, вырывал отдельные пряди, бросал их в лицо. Она смеялась, ловила потоки воздуха пальцами, а он поглядывал на неё краем глаза и качал головой, явно не привыкнув к такой детской радости с ее стороны. — Расскажи что‑нибудь о себе, — попросил он, когда песня закончилась и на мгновение повисла тишина, нарушаемая только шумом ветра и дороги. — Что именно? — Эффи повернулась к нему, поправив выбившуюся прядь. — Почему ты не остаёшься на одном месте. — подсказал Хеймитч, — Почему всё время куда‑то едешь. Я спрашивал Мейсили, но она что-то сказала про женскую солидарность и послала меня к черту. Эффи помолчала, глядя на дорогу, на мелькающие за окном кипарисы и старинные виллы, спрятавшиеся за живой изгородью. — Потому что от каждого места можно устать, — сказала она наконец. — От людей тоже. Проще быть вместе чемоданом. Собрался и поехал. Не привязываешься и не разочаровываешься. У моей семьи, знаешь ли, плохая репутация... Столько народов со стороны СМИ было, что словами не пересчитать. И я не так сильно привязана к родителям. Только к младшей сестре, которая тоже обожает путешествовать. — Почти знакомая история, — кивнул Хеймитч, крепче сжимая руль. — Только у меня чемодан на колёсах. И он едет триста километров в час. — И куда ты едешь? — спросила она. Хецмитч не ответил сразу. Только посмотрел вперёд, на дорогу, которая уводила их всё дальше от привычных маршрутов. — От себя, наверное, — произнёс он наконец. — Как и все мы. Да, принцесса? Больше они не мучали друг друга расспросами. Озеро Комо оказалось выше всяких похвал! Оно было стеклянным и гладким, почти зеркальным, отражающим небо в оттенках персика и лаванды. Хеймитч и Эффи сидели на тёплых камнях у самой воды, пили сок из пластиковых стаканчиков, и Эффи боролась с желанием опустить голову на плечо Хеймитча. Вдруг стало неважно то, что они почти не знают друг друга, что завтра она может снова уехать, а он выйдет на трассу. Важно было только это: их разговоры, вода, запах тёплого камня, его дыхание рядом, такое ровное и спокойное. — Приезжай на следующую гонку, — сказал Хеймитч не глядя на неё, крутя в пальцах пустой стаканчик. — В Имолу. — Зачем? — Эффи подняла бровь, но сердце ускорило ритм, выдавая её настоящие чувства. — Чтобы узнать, почему я не боюсь умереть, — он наконец повернулся к ней, и в серых глазах, обрамлённых тёмным ободком, промелькнуло что‑то почти уязвимое. — Может, тогда ты поймёшь, почему я так гоню. Почему мне нужно чувствовать, что я жив. Эффи долго смотрела на Хеймитча — на капли воды на скуле, на тень усталости в уголках глаз и на упрямую линию губ, которую хотела за целовать, испачкав яркой помадой. И вдруг поняла: он не просто зовёт её на гонку. Он предлагает ей увидеть и понять его настоящего — того, кто скрывается за маской «Шума», за ревом мотора и вспышками фотокамер. — Хорошо, — пообещала Эффи. — Я приеду. Хеймитч улыбнулся, приобняв её за плечи. Эффи всё-таки положила голову ему на плечо, и в этом мгновении, оказалось больше правды, чем во всех словах, сказанных до этого.

***

Имола, та самая гонка.

Эффи приехала. Она стояла за ограждением и смотрела, как машина Хеймитча проходит повороты — так близко к стене, что искры летели, высекаемые металлом о бетон. Сердце Эффи сжималось на каждом вираже, но она не отводила взгляда: в этом безумном риске, в этой грани между победой и катастрофой было что‑то завораживающее. И когда финишный флаг упал и он снова выиграл — пересёк черту на доли секунды раньше ближайшего соперника, она почувствовала в груди огромное новое чувство, которое заполняло все. Не страх, нет, а что‑то другое: глубокое, почти первобытное желание, чтобы он всегда возвращался. Возвращался сюда, к ней, живым и невредимым. После этого всё изменилось. Хеймитч и Эффи начали встречаться без обязательств — так они назвали чувство, которое устали скрывать. «Без обязательств» звучало легко, безопасно, как страховка от боли. Но реальность оказалась сложнее. Эффи оставляла ему записки на зеркале в ванной, что-то в стиле «кофе в турке, не перегрей», рисовала смайлики на стикерах и иногда забывала их убирать. Он учил её держать баланс во время вождения — сначала буквально, на крутых поворотах горной дороги, где машина плавно входила в вираж, а она училась всегда цеплялась за его руку, когда стало страшно. Хеймитч часто говорил, как не бояться скорости, как доверять потоку и как отпускать контроль, когда это нужно. Так постепенно Эффи перестала бояться его скорости — поняла, что это не безрассудство, а мастерство. А он начал замечать её волнение, когда она слишком сильно переживала за него на трассе. Когда они вернулись в Монцу, спустя год, когда лето снова господствовало, то случилось нечто одновременно неожиданное и предсказуемое б Авария на том же треке, где они впервые встретились. Эффи смотрела прямой эфир в телефоне, потому что умудрилась заболеть после порции мороженого и Хеймитч отказался брать её с собой. Трансляция шла с дрона, вид сверху, и от этого было ещё страшнее. Оранжевая машина пошла юзом на выходе из третьего поворота, заскользила, врезалась в отбойник, перевернулась и замерла, дымясь. Она не слышала своего крика — только стук сердца, такой громкий, что заглушал даже рев комментаторов, которые на мгновение замолчали, а потом заговорили все разом: сбивчиво и испуганно. Мир перестал существовать и рухнул.

***

В больнице в Милане она сидела в пластиковом кресле шесть часов. Стены были выкрашены в успокаивающий голубой, но это не помогало. Каждый раз, когда кто‑то проходил мимо, она вскакивала, думая, что сейчас скажут что‑то новое. Наконец дверь реанимации открылась, и Хеймитча привезли. К счастью, живого,почти целого, только с переломом руки и сотрясением. Перебинтованная рука, бледное, лицо, глаза мутные от лекарств. Все в нем было таким родным, что сердце сжималось. Эффи встала, ноги казались чугунными, и подошла к каталке. Слова вырвались сами собой, хриплые, дрожащие: — Ты идиот. — Я знаю, — пробормотал он, с трудом фокусируя на ней взгляд. — Ты здесь? — Я всегда здесь, — сказала Эффи, беря здоровую руку Хеймитча в свои ладони. Пальцы были холодными, но она сжала их крепко, будто могла передать ему через прикосновение всю свою тревогу и всю невысказанную любовь. Хеймитч уткнулся лицом в её ладони. Плечи дрожали, дыхание срывалось, а она просто стояла рядом, гладила его по волосам и шептала что‑то бессвязное — не слова утешения, а просто напоминания, что он теперь не один. Так продолжалось всю дорогу до больничной палаты. Где‑то за стеной гудели голоса врачей, пищали мониторы, хлопали двери. Но здесь, в этой палате, было только двое: он, наконец позволивший себе слабость, и она, принявшая эту слабость как как знак того, что он ей наконец-то по-настоящему доверяет. — Больше так не делай, — прошептала Эффи, когда его дыхание стало ровнее. — Обещай. — Постараюсь, — Хеймитч поднял глаза, и в них была вся правда: страсть к скорости жила в нём так же глубоко, как и потребность в ней. — я буду возвращаться. К тебе. Всегда. Она кивнула, улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала его в лоб . — Тогда возвращайся, — сказала она. — Просто возвращайся.

***

Хеймитч и Эффи купили фургон через месяц. Старый «Mercedes‑Benz», покрашенный выцветшей синей краской, с запахом сена внутри, будто он провёл последние годы где‑то в альпийском сарае, забытый, но не сломленный. Хеймитч хотел сначала его продать, оценив взглядом потрёпанную обивку и скрипучие петли дверей, но потом вдруг передумал. И они с Эффи занялись ремонтом. — Это теперь наш дом, — пошутил он, когда они грузили внутрь её чемоданы, его сумку, турку, спальники и карту Европы с уже отмеченными маршрутами — красными точками и каракулями, намекающими на спонтанность пути. Эффи оглядела фургон: на новую краску у колёсных арок, стёкла, следы их пальцев на боковой двери. Она тепло улыбнулась. — Дом — это не место, — ответила Эффи, обнимая Хеймитча со спины, прижавшись щекой к лопатке. — Дом — это мы с тобой. Хеймитч повернулся, взял лицо Эффи в ладони. На его руках ещё были шрамы от аварии — светлые полоски на коже, напоминание о том дне, когда всё могло оборваться. Она ещё не до конца привыкла к ним, но радовалось, что они заживали. — Значит, мы теперь дома, — сказал он, поцеловав её в макушку. За окном шумел Лигурийский берег: крики чаек, шум волн и отдалённые голоса рыбаков, раскладывающих сети. Пахло морем и кофе — Эффи сварила его в турке прямо здесь, на переносной плитке, и аромат пробивался сквозь запах старого металла и пыли. Где‑то вдалеке ревела трасса: гул моторов, сигналы, ритм скорости, к которому Хеймитч привык за годы гонок. Но они туда не спешили. У них впереди была вся Европа: узкие улочки Тосканы, лавандовые поля Прованса, горные серпантины Швейцарии, пляжи Алгарве и туманные рассветы в Шотландии. Хеймитч и Эффи отметили на карте не только города, но и разные мелочи: кафе с лучшим капучино в Болонье, смотровую площадку над озером Гарда, кемпинг у водопада в Тироле, заправку с домашним мороженым под Ниццей. Каждый неправильный поворот теперь казался не ошибкой, а приключением. Каждая поломка фургона — поводом посмеяться и починить его вместе, задержавшись в новых краях. Каждый закат — поводом остановиться, расстелить плед и молча смотреть, как небо меняет цвет. И скорость чувств, наконец, замедлилась не до конечной остановки, нет, а до ровного, живого и настоящего ритма. Их отношения теперь напоминали не бешеную гонку и не паническое бегство, а умеренное движение вперёд: рука в руке, взгляд в глаза, радостный шепот во время поцелуев в ночи, когда фургон стоял где‑то на обочине новой страны, а мир вокруг поражал своей обыденной красотой. Иногда Хеймитч по привычке всё же поглядывал в сторону трасс. Но теперь, когда Эффи брала его за руку и говорила «посмотри, какие облака», он поворачивался к ней, улыбался и забывал про скорость. Потому что самое важное — не пересечь финишную черту первым, а приехать куда‑то вместе. И остаться там. Хотя бы на одну ночь. Или на всю оставшуюся жизнь.