Он устал

      У Егора и Генри были сложные отношения, границы которых они сами не до конца понимали. В них присутствовала и нежность, граничащая с болью, и вражда, перераставшая в душевные разговоры на балконе под утро.       Эти отношения меняли их обоих. Егор стал более сдержанным, скрытным, рассудительным — словно впитал в себя часть той ледяной выдержки, которой Генри всегда славился. А сам Генри… что ж, хватало уже того, что он выбился из своего графика. Линч всё ещё не работал на него, хотя должен был сделать это уже давно. Планы менялись слишком часто, если они касались Егора. Но Генри и не был против. Это было интересно, добавляло хоть какое-то разнообразие в расписанную по минутам жизнь, где каждое действие было просчитано на три хода вперёд.       Генри любил Егора. Он и не скрывал этого, хотя само слово «любил» было слишком красивым и человечным для того жестокого и прагматичного, что он на самом деле чувствовал. Больше тела — а тело, безусловно, было прекрасно — он любил эмоции. Ненависть, сверкающую в зелёных глазах, слёзы, которые хотелось собирать по капле, апатию, когда Егор переставал бороться, тревожность, заставляющую его кусать губы. И даже редкую, почти детскую радость. Всё это украшало веснушчатое лицо так, что мужчине порой сложно было отвести взгляд. Эмоции делали Егора живым. А живой Егор был единственной вещью, которую Генри не хотел контролировать — он хотел её поглощать.       Сейчас он подъезжал к дому парня с букетом. Крупные, тяжёлые бутоны чёрно-бордовых роз переплетались с экзотическими чёрными орхидеями, туго стянутыми цепким плющом. Венчали композицию горьковато пахнущие гиацинты. Идеальный набор, чтобы вызвать бурю. Генри знал: Егор не любил рассуждать об их отношениях. Ещё больше он ненавидел осознание, что привычной ненависти между ними больше не осталось — её место заняло нечто липкое и неопределённое. Поэтому цветы были идеальным способом ткнуть пальцем в открытую рану и посмотреть, как знакомое лицо исказится прекрасной, яркой злостью. Припарковавшись возле чёрной старой машины Егора — той, что он купил вместо желтого фургона, — Генри вышел из автомобиля. Пальцы сомкнулись вокруг букета на пассажирском сидении. Подходя к входной двери, Генри предвкушал. Из-за некоторых обстоятельств они не виделись две недели. Срок, достаточный, чтобы соскучиться. И вот он здесь. Стоит на пороге его дома, с букетом в руках и в костюме-тройке любимого Линчем цвета — глубокого, тёмного, как застывшая кровь.       Он постучал. Три размеренных удара, после которых он стал терпеливо ожидать, когда ему откроют. Дверь открылась почти сразу.       Генри ожидал чего угодно. Удивления от появления на пороге без предупреждения — да, это было бы приятно, маленькая победа над его контролем; ворчания, что Лэмптон появился так поздно — это было бы знакомо, почти уютно. Или вопроса, зачем он привёз цветы — тогда можно было бы ответить чем-то колким, двусмысленным, заставить щёки Егора покрыться нездоровым румянцем.       Но вместо всего этого мужчина получил полное безразличие.       Егор молча смотрел на него пустыми глазами, лицо не выражало ровным счётом ничего. Это была пустота — звенящая, глубокая, как колодец, в который Генри вдруг заглянул и не увидел дна.       На одно мгновение мужчина даже растерялся. Внутри что-то неприятно кольнуло, нарушив привычный ритм пульса. Но он быстро взял себя в руки, не позволяя этому чувству задержаться дольше. — Добрый вечер, мистер Линч, — Генри легко улыбнулся, голос звучал ровно, бархатисто, с той ноткой собственничества, которую он позволял себе только здесь. — Я надеялся застать вас дома.       В ответ ему не ответили. Тишина была удушающей, как и аромат цветов, которые Лэмптон всё ещё держал в руках.       Мужчина подозревал, что Егор будет не рад. Он даже рассчитывал на это — на привычный сценарий: ненависть, оскорбления, попытки ударить или укусить, а потом — неизбежное отступление, когда Егор понимал, что бороться бесполезно, и его плечи опускались, уступая усталости и чему-то ещё, что Генри предпочитал называть «смирение». Но к полному безразличию он не был готов. Это было не по плану. Не по правилам, которые они молча установили за эти годы.       Егор принял букет. Его пальцы даже не дрожали. Он не швырнул цветы на пол, не рассмеялся в лицо, не спросил, какого чёрта Генри вообще припёрся. Просто взял и отправился с ним на кухню, пока Генри снимал с плеч плащ и вешал его на крючок, аккуратно расправляя плечи. Разулся, поставив туфли ровно, носок к носку. И всё это время слушал. В доме было тихо. Слишком тихо для этого места. — Как ваши дела? — спросил Генри, заглядывая в кухню.       Он стоял в дверях, сложив руки за спиной, наблюдая, как Егор наполняет водой ведро — старое, ржавое, совершенно неподходящее для цветов стоимостью в месячную зарплату среднего человека. — В норме, — бросил Егор сухо, не поворачиваясь.       Парень небрежно бросил цветы в холодную воду. Розы и орхидеи беспомощно покачивались, плющ повис безжизненной гирляндой. — Этим цветам нужен будет особый уход, иначе они умрут быстрее, — заметил Генри. Голос его был спокойным, но в нём прозвучало нечто, отдалённо напоминающее попытку зацепиться за разговор. Он ждал. Сейчас Егор должен развернутся, сказать что-то вроде «я не просил тебя их привозить» или «не собираюсь тратить на твою готическую хрень своё время». Генри уже подбирал ответ чтобы поддеть, заставить кровь закипеть.       Егор развернулся. — Ага.       «Ага». Слово такое небрежное, сухое, пустое. Оно не подходило для живого Егора. Как и этот взгляд — мёртвый, остекленевший, направленный сквозь Генри, а не на него. Как и лицо, на котором не дрогнул ни один мускул.       Внутри Генри что-то оборвалось. Тишина давила. Он чувствовал себя так, будто кричит в пустоту, а эха нет. Сделал шаг вперёд, нарушая дистанцию, которую всегда соблюдал первым. Ещё шаг. Теперь они стояли слишком близко, а Егор ненавидел, когда между ними была такая маленькая дистанция. — Мистер Линч, — голос Генри утратил часть своей бархатистости, стал тише, почти осторожным. — У вас что-то случилось?       Егор также ненавидел этот тон. Тон, в котором проскальзывала забота. Линч всегда чувствовал её в голосе мужчины, злился, но после просил больше. — Нет.       Егор прошёл мимо Генри, даже не задев его плечом. И это было хуже всего. Раньше он всегда задевал. Специально, чтобы оставить свой след на идеальном костюме. Словно ребёнок, который хотел незначительно насолить. Сейчас же он просто прошёл мимо. Генри развернулся и последовал за ним. Линч сел на кровать и уставился на Генри. Просто ждал. Но чего? Никакой прелюдии он сам не начал. Не было ни крика, ни попытки заговорить, ни даже раздевания. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел тем самым пустым взглядом. — Вы собираетесь что-то сказать? — спросил Генри после долгой паузы. Он стоял посреди спальни, не решаясь приблизиться. Голос его звучал ровно, но где-то глубоко внутри пульсировало неприятное, липкое чувство, — или мне самому догадаться, что происходит? Никакой реакции. — Егор.       Он никогда не называл его по имени. Только «мистер Линч». Парень ненавидел свою фамилию и Генри любил смотреть, как он морщится. А ещё имя ощущал как что-то чересчур интимное и сентиментальное для их отношений. Но сейчас он бросил его, как козырь, как последнюю попытку пробить эту странную стену, постройку которой мужчина даже не заметил.       Ничего. Егор даже не моргнул.       Генри медленно выдохнул. Он не показывал, но внутри всё сжималось. Холодный пот выступил на спине под идеально сидящим пиджаком. Вот оно. То, чего он боялся больше боли и предательств. То, что делало его уязвимым. Безразличие.       Если Егор ненавидит — он с ним. Если Егор кричит — он с ним. Если Егор плачет — он всё ещё с ним. Но если Егору всё равно… то Генри просто не существует.       Возле уха прозвенел будильник. Генри открыл глаза и сел на кровати. Комната была залита утренним светом.       Егор спал на своей части кровати. Он никогда не спал там. Имея беспокойный сон, парень всегда спустя какое-то время после засыпания начинал ворочаться, чтобы в конечном счёте уснуть на груди мужчины. Это было их молчаливым ритуалом. Егор ненавидел признавать, что ищет тепла. Генри делал вид, что не замечает.       Но сейчас он лежал спиной к нему, укутавшись с головой в тяжёлый плед. В комнате стоял сладковато-удушающий аромат — так пах букет, привезённый вчера. Генри обвёл взглядом комнату: в углу, в ведре, стояли чёрно-бордовые розы и орхидеи, живые, настоящие. — Да выключи ты этот чёртов будильник! — послышалось сонное и уже раздражённое. Из-под одеяла показалась чёрная макушка. Сонные зелёные глаза уставились прямо на мужчину — живые, горящие, пожирающие его с той самой ненавистью, от которой у Генри внутри разливалось почти болезненное удовольствие. — Что ты смотришь на меня? Выключи, говорю.       Генри молча подчинился. Он выключил будильник, быстро просмотрел входящие сообщения — ничего срочного. Мир снова стоял на своих местах. — Заявляется ночью, — Егор сел на кровати, потирая искусанную шею. Голос его набирал силу, как разгорающийся костёр. — Привозит свою готическую хрень, да ещё такую, что в вазу не помещается. И будит с утра пораньше, — он протёр глаза, зевнул и зло посмотрел на мужчину. — Вот тебе нахрена будильник так рано?       На Генри накатило приятное, почти пьянящее осознание. Волна облегчения была такой сильной, что он едва не рассмеялся. Это был сон. Безразлично-мёртвые глаза, кукольные, неестественные движения, пустота, в которой он готов был утонуть остались в воображении. Сейчас на него смотрел сонный, заспанный, искрящийся от злости родной мистер Линч, который убьёт его, если мужчина продолжит молчать. Тот, который ненавидит. А значит — существует.       Генри позволил себе короткую, едва заметную улыбку. — Доброе утро, мистер Линч, — сказал он, и голос его звучал мягче обычного, почти тепло. — Как себя чувствуете?       Егор фыркнул, отвернулся, свесив ноги с кровати. — Как я должен себя чувствовать, если ты разбудил меня спустя четыре часа сна? — проворчал он, вновь зевая. — У тебя вообще совесть есть? — Никогда на неё не жаловался, — ответил Генри, и в его голосе проскользнула тень прежней холодной насмешки.       Он наклонился к Егору, опираясь руками о кровать. Движение было плавным, хищным — он двигался так всегда, когда знал, что делает. Медленно, почти невесомо, он почти нежно поцеловал веснушки на плечах Егора. Позволил себе эту маленькую слабость — потому что сон был слишком реальным, и ему нужно было убедиться, что под его губами живая плоть.       Не ожидая этого действия, парень слегка вздрогнул. На одно мгновение в его теле появилась мягкость — та, которую он никогда не признал бы. А потом он слишком резко встал с кровати, поджал губы и, не оборачиваясь, практически выбежал в уборную. Дверь за ним захлопнулась с громким щелчком.       Отлично. Это всё ещё его мистер Линч.