Стоя у стены

На последнем курсе всё стало каким-то слишком правильным. Слишком распланированным. Расписание урокови сдачи экзаменов висело тяжёлым облаком над всеми семикурсниками, но Оливер Вуд смотрел на него с неожиданным спокойствием. Он знал, что будет играть в квиддич профессионально — его уже дважды просматривали «Паддлмир Юнайтед» и раз приглашали на стажировку в «Монтроз Магпайз», и он почти согласился, но в последний момент передумал. Из-за школы. Из-за команды. Из-за того, что этот год был последним, когда он мог выбегать на поле в бордово-золотом, и он хотел растянуть каждую секунду. Фред Уизли как-то сказал ему: — Оливер, у тебя только две страсти – квиддич и идеальный газон. Джордж тогда добавил: — И третья — не сдаваться никогда. Оливер тогда засмеялся и ударил обоих свитком пергамента. Это было на четвёртом курсе. Сейчас близнецы учились на пятом и по-прежнему были такими же невыносимыми, но Оливер вдруг начал замечать, что в Большом зале его взгляд всё чаще скользит мимо фигурок с метлами и задерживается на человеке, который никогда не летал. На Перси Уизли. Перси был воплощённым порядком. Он сидел за столом Гриффиндора с идеально прямой спиной, его медового цвета волосы были всегда зачёсаны так, что ни один непослушный локон не выбивался, а мантия на плечах лежала без единой складки. Он что-то постоянно писал — то эссе по трансфигурации, то доклад в редакцию «Придиры», то очередной план тренировок для старост. Да, Перси был старостой. И главным старостой школы. И гриффиндорским заводилой в этом году — Оливер сам голосовал за него, хотя искренне не понимал, почему. Просто рука поднялась сама. Всё началось с пустяка. С какого-то октября. Оливер проснулся от того, что у него кончилась вода в кувшине. Горло пересохло — они пробежали три круга на рассвете по полю, потом Оливер отрабатывал блокировку, стоя на месте, пока Алисия и Кэти пикировали на него с двух сторон. В гостиную Гриффиндора он заполз почти на четвереньках, но встал, потому что не мог показать слабость. Он всегда вставал. Там, около камина, сидел Перси Уизли. Один. У всех остальных были пары или экскурсии в Хогсмит, а у Перси, видимо, было окно в расписании, и он проводил его с максимальной пользой — читал толстенную книгу с тиснёной обложкой «История магического бюрократического аппарата Британии, том III». Оливер хотел просто пройти мимо, но ноги сами остановились. — Привет, — сказал он хрипло. Перси поднял глаза. За толстыми стёклами очков они казались не серыми, а почти латунными — отблеск пламени. Он строго посмотрел на Оливера, и на секунду тому стало неловко под этим взглядом, словно он был первокурсником, разлившим чернила. — Доброе утро, Оливер, — сказал Перси ровно и вежливо. — Ты выглядишь так, будто три минуты назад выиграл Кубок мира, а потом понял, что это был сон. Оливер моргнул. Он не ожидал шутки. От Перси обычно ждали пунктуальности и докладных записок, а не острот. — Я... Да у меня просто горло болит, — ответил он глупо. Перси отложил книгу и с достоинством поднялся. Он был выше Оливера на добрых два дюйма, и тот вдруг почувствовал себя коротышкой. Это было непривычно. На поле он привык быть выше всех, шире в плечах, быстрее — но здесь, рядом с Перси, он понял, что человек может доминировать иначе. Просто ровной спиной. Просто тем, что никогда не торопится. Просто тем, что говорит тихо, и ты вынужден замолчать, чтобы расслышать. — Пойдём в башню, — сказал Перси просто, как будто это было самое очевидное предложение в мире. — У меня есть запасная бутылка с тыквенным соком. И мятные леденцы. Они помогают. Оливер хотел сказать, что он в порядке, что не надо, что он сам. Но он пошёл за Перси, потому что тот уже развернулся, и его мантия красиво качнулась в воздухе. У него была лёгкая походка — неслышная, кошачья. Оливер представил, как Перси ступает по коридорам Хогвартса ночью во время дежурства, и ему почему-то стало тепло. В пустой спальне седьмого курса Перси достал из тумбочки аккуратно запечатанную бутылку и два леденца в прозрачной обёртке. — Твоя тумбочка похожа на министерскую канцелярию, — заметил Оливер, кивая на стопки пергаментов. — Я люблю порядок, — сказал Перси без тени смущения. — Беспорядок отнимает время, которое можно потратить на нечто более важное. — Например, на квиддич? — спросил Оливер с надеждой. Перси посмотрел на него с лёгким недоумением, как будто вопрос был нелеп, но он из вежливости решил на него ответить. — Квиддич, — сказал он вдумчиво, — это спорт. Он полезен для физического развития. Но важнее — понимать, как устроен мир. Законы. Системы. Потому что хаос порождает только хаос. Искусство управления — вот что меня интересует. Оливер сделал глоток сока. И почему-то подумал: «Какой же ты неправильный Уизли. Остальные шумят, взрывают вещи, хохочут. А ты сидишь и управляешь». Но вслух сказал другое: — Ты никогда не пробовал летать на метле? — Пробовал, — ответил Перси и слегка покраснел — верхней частью щёк, почти незаметно. — На втором курсе. Рон потом полдня высмеивал мою посадку. — А что с посадкой? — Я влетел в иву, — признался Перси таким тоном, будто сообщал о своём единственном и самом постыдном преступлении. Оливер расхохотался. Он смеялся громко, от души, и Перси сначала напрягся, поджал губы, но потом — Оливер поклялся бы метлой — уголок его рта чуть дрогнул. Он почти улыбнулся. С того дня Оливер начал замечать Перси везде. В Большом зале он садился так, чтобы видеть гриффиндорский стол. На завтраке смотрел, как Перси аккуратно намазывает масло на тост ровным слоем. На обеде — как он читает газету, сложенную вчетверо, чтобы не пачкать рукава. На ужине — как он разговаривает с профессором Макгонагалл на тему «пятилетний план совершенствования школьной дисциплины», и Макгонагалл слушает его с лицом, которое удивительно напоминало уважение. Фред как-то плюхнулся рядом на тренировке, вытирая лоб. — Вуд, — сказал он, — ты стал странно пялиться на нашего Перси. Если ты хочешь узнать его расписание, чтобы избегать, то напрасно. Его невозможно избежать. Он везде. — Он как закон, — добавил Джордж, пролетая мимо. — Даже когда его не видишь, он всё равно действует. Оливер ничего не ответил. Он просто взял квоффл и запустил в кольцо с такой силой, что деревянный щит, который они использовали для тренировки вратаря, треснул. Он не хотел избегать Перси. Он хотел быть рядом. Но как привлечь внимание человека, который считает, что самые важные вещи в мире — это пункты, подпункты и примечания? Оливер не умел писать красивых записок. Он не умел спорить о законах. Он умел только ловить, блокировать, вести команду и никогда, никогда не сдаваться. Но когда дело касалось Перси Уизли, он чувствовал себя первокурсником без палочки. Он начал с малого — стал здороваться первым. Раньше они только кивали друг другу в проходах. Теперь Оливер ловил момент, когда Перси шёл из библиотеки в спальню, и говорил громко, чтобы тот обернулся. — Перси! Как там твоя докладная о длине шнурков? Говорят, ты добился норматива? Перси останавливался, и его лицо принимало терпеливое выражение. — Это была не докладная о длине шнурков, Оливер. Это был анализ влияния неправильной обуви на успеваемость учеников младших курсов. И да, профессор Флитвик согласился с моими доводами. Со следующего месяца введут рекомендации по выбору обуви. — Ты шутишь, — сказал Оливер. — Я никогда не шучу, — ответил Перси и пошёл дальше. И это была чистая правда. Но в его словах не было обиды или гордости — была только констатация. И Оливер понял, что это, наверное, и есть самое привлекательное в Перси: он никогда не играет. Он всегда настоящий. Искренний в своём стремлении к порядку, до смешного преданный правилам, честный до мозга костей. «Господи, — подумал Оливер однажды ночью, лёжа в кровати и глядя в балдахин. — Я влюблён. Я влюблён в Перси Уизли. В того, кто пишет планы тренировок для старост. В того, кто поправляет галстук у первокурсников. В того, кто никогда не смеётся в полный голос». Он сел на постели, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это случилось. Просто и неотвратимо, как дождь в апреле. Он попытался убедить себя, что это пройдёт, что это просто усталость, что ему нужно больше спать и меньше смотреть в сторону гриффиндорского стола. Но на следующее утро он снова искал взглядом рыжеволосую голову с идеальным пробором. А потом начались настоящие проблемы. Перси начал замечать его внимание. Оливер знал это, потому что однажды они столкнулись в коридоре — буквально — и Перси, поправляя очки, сказал с лёгким подозрением: — Ты последнее время часто оказываешься на моём пути, Оливер. — Коридоры общие, — ответил Оливер слишком быстро. — М-м-м, — сказал Перси и пошёл дальше. И тогда Оливер решил действовать более изощрённо. Он не умел флиртовать, но он умел быть полезным. Он начал предлагать Перси помощь в его бесконечных дежурствах. — Я всё равно тренируюсь до полуночи, — говорил он. — Могу заодно пройтись по коридорам. Вдруг кто из слизеринцев бродит. Перси долго смотрел на него поверх очков. — Ты хочешь помогать мне патрулировать школу? — переспросил он таким тоном, будто Оливер предложил перекрасить стены Хогвартса в зелёный. — Да, — сказал Оливер. — Зачем? — Чтобы... ну... чтобы порядок был. Перси сжал губы. Потом кивнул. — Хорошо. Но ты должен следовать моим инструкциям. Я составляю маршрут на каждую неделю. И никаких самовольных свёртков. — Каких свёртков? — Свёртков с тренировки? — уточнил Перси. — Ты не будешь гонять мячи в пустых классах, пока я пишу рапорт. — Я и не собирался, — солгал Оливер. И они начали дежурить вместе. Это были странные часы. Тёмные коридоры, редкие шаги привидений, иногда — далёкий кашель Пивза, который умолкал, стоило Перси развернуть в его сторону пергамент с угрозой написать директору. Оливер шёл рядом с ним, и они почти не разговаривали. Но молчание было хорошим — оно не давило. Иногда Перси начинал бормотать себе под нос статьи из «Свода магических законов», и Оливер слушал его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась к концу дежурства. Однажды Оливер спросил: — Ты никогда не устаёшь быть таким правильным? Перси остановился. — Что значит правильным? — спросил он, и его голос прозвучал тише обычного. — Ну... всегда делать то, что нужно. Никогда не ошибаться. Следить за каждым словом. Перси долго молчал. Потом сказал: — Это не утомляет. Это единственный способ не наделать глупостей. Глупости ведут к хаосу. Хаос — к поражению. А я не хочу проигрывать. Он хотел сказать что-то тёплое, ободряющее, но вместо этого сказал: — На квиддиче иногда приходится рисковать. Без риска не выиграть кубок. Перси посмотрел на него внимательно, долго. И сказал: — Квиддич — это игра. А жизнь — нет. Они так и не договорили. Но с того вечера Оливер начал замечать, что Перси в его присутствии чуть расслабляет плечи. Всего на полсантиметра, но для Оливера, который тренировался ловить снитч с закрытыми глазами, этого хватило. Близился матч с Когтевраном. Решающий. Если Гриффиндор выигрывал, Кубок оставался у них — Оливер дрожал при одной мысли об этом. Он гонял команду до седьмого пота, заставлял метать квоффл по сто раз, отрабатывал манёвры на рассвете. Гарри Поттер, ловец, уже начал заикаться, когда видел Оливера с расписанием в руках. — Вуд, — сказала как-то Алисия Спиннет, — ты зверь. Мы будем играть, а не летать. От усталости мы позабываем, как метла включается. — Победа требует жертв, — отрезал Оливер. Он хотел, чтобы Перси увидел его успех. Чтобы тот посмотрел с трибуны, как Оливер отражает девятый бросок подряд, как команда поднимает кубок, как толпа кричит его имя. Но судьба, как назло, решила иначе. Матч был отвратительным с самого начала. Пошёл дождь. Не тот романтичный мелкий дождик, а стеной — холодный, липкий, выбивающий из колеи. Метлы скользили. Квоффл стал тяжёлым, как камень. Когтевранцы играли грязно — их загонщик дважды запустил бладжер в лицо Фреду, и тот отлетел к воротам, а Джордж заорал что-то непечатное, но судья, мадам Хуч, сделала вид, что не расслышала. Счёт был 40:90 в пользу Когтеврана. Гарри никак не мог поймать снитч — тот носился как угорелый, и дождь мешал обзору. Оливер стоял в воротах мокрый до нитки, волосы прилипли ко лбу, пальцы онемели от холода, но он держался. Он отбил один бросок, второй, третий — и каждый раз слышал, как с гриффиндорской трибуны доносится слабое «Ура!». Он не знал, смотрит ли Перси. Не мог оглянуться. Но в перерыве, когда команда собралась под большим чёрным зонтом, который Колин Криви попытался превратить в навес, Оливер украдкой глянул на трибуны. И увидел. Перси сидел на самом верхнем ряду, прямо под дождём. Его мантия была накинута на голову, как капюшон, но он всё равно промок. Рядом никого не было — даже Пенелопа Кристал, его девушка из Когтеврана, сидела с другой стороны, на трибуне своего факультета. Перси вцепился пальцами в деревянный поручень так, что побелели костяшки. Он не кричал, не махал. Он просто смотрел на поле неотрывно. И когда Оливер поймал его взгляд на секунду, на одно короткое мгновение, Перси чуть кивнул. Так едва заметно, что любой другой не заметил бы. Но Оливер заметил. И сердце у него забилось где-то в горле. Второй тайм начался ещё хуже. Когтевранцы словно взбесились. Они забили ещё два гола, потом третий. Счёт стал 40:150. Гриффиндорцы выдохлись. Алисия упала с метлы — оступилась, когда уворачивалась от бладжера, — и её унесли в лазарет с рассечённой бровью. Вместо неё вышел запасной — какой-то третьекурсник, который дрожал так, что его метла ходила ходуном. Оливер чувствовал, как поражение подползает к нему липкой тенью. Он не мог этого допустить. Не мог. Не сейчас. Не на его последнем матче. Не перед Перси. Он начал играть грязно. Это было не похоже на него, но он отбил квоффл так, что тот врезался в голову когтевранского охотника, и тот на секунду потерял ориентацию. Мадам Хуч свистнула — штрафной бросок. Когтевран забил. Оливер заскрежетал зубами. — Вуд, соберись! — закричал с трибуны Джордж Уизли. — Ты не в «Паддлмир Юнайтед», ты в Хогвартсе! Но Оливер не слышал. Он слышал только стук собственного сердца и плеск дождя. И видел Перси — тот встал с места, когда Гарри чуть не схватил снитч, но промахнулся на дюйм. А потом всё кончилось. Снитч метнулся вниз, к самой земле, Гарри ринулся за ним, но когтевранский ловец был ближе. Пальцы сомкнулись вокруг золотого крылатого орешка. Свисток. Гул трибун — приглушённый дождём, похожий на стон. Гриффиндор проиграл. Оливер замер. Метла повисла в воздухе. Он не мог пошевелиться. Кровь отлила от лица, и даже дождь казался тёплым по сравнению с тем холодом, который разлился внутри. Кубок ушёл к Когтеврану. Последний год. Последний шанс. Он не помнил, как приземлился. Не помнил, как его похлопал по плечу Гарри, что-то бормоча про «в следующем году». Не помнил, как команда разбрелась по раздевалке. Он помнил только, что зашёл в душ, включил воду — горячую, почти кипяток — и сел прямо на кафель, не раздеваясь. Он хотел утопиться. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами. Да, Оливер Вуд плакал. Он плакал от ярости, от бессилия, от того, что подвёл всех — себя, команду, Джорджа с Фредом, которые ради него гонялись за бладжерами до кровавых мозолей, и Перси. Особенно Перси. «Он смотрел, — думал Оливер, вжимаясь лбом в прохладную стену. — Он видел, как я проиграл. Как я был ничтожеством. Как пропустил эти чёртовы голы». В раздевалку кто-то вошёл. Оливер не обернулся. Он слышал голоса близнецов Уизли — они не стеснялись в выражениях. — Вуд в душе уже двадцать минут, — сказал Фред громко. — Может, он там и правда топит себя? — предположил Джордж. — Я бы на его месте топил. После такого счёта. — Перестань, — шикнул кто-то третий. Кажется, Кэти Бэлл. — А что? — голос Фреда был почти весёлым. — Вуду нужно время. Он всегда так делает. Сначала душ, потом стена. Обязательно стена. Оливер Вуд и стена — это классика. — Он идёт к стене, прислоняется лбом и думает о вечном, — подхватил Джордж. — Очень поэтично, если подумать. — Заткнитесь вы оба, — сказал Рон Уизли, который зачем-то припёрся в раздевалку вместе со всеми. Оливер выключил воду. Он не хотел выходить. Он хотел, чтобы все ушли. Но близнецы не уходили. Они стояли у выхода и болтали, пока команда потихоньку не разбрелась. Оливер слышал, как хлопнула дверь в последний раз, и наступила тишина. Он вышел из душа, натянул сухую форму — сухую, потому что кто-то догадался оставить её на скамейке, наверное, Алисия — и прислонился лбом к стене. К холодной каменной стене раздевалки. Хорошо. Больно. Понятно. — Я сказал Фреду, — раздался голос за спиной. Оливер вздрогнул. Он думал, что один. Он обернулся. На пороге, застегнув мантию на все пуговицы, стоял Перси Уизли. Его медовые волосы ещё не просохли после дождя, очки запотели, а на рукаве темнело пятно — то ли чернила, то ли грязь. — Что ты сказал? — спросил Оливер хрипло. — Что вы все преувеличиваете, — ответил Перси. — Что Оливер Вуд не станет топиться в душе. У него слишком сильный характер. Оливер усмехнулся — горько, сломанно. — Ты меня переоцениваешь. — Нет, — сказал Перси твёрдо. — Не переоцениваю. Он сделал шаг внутрь, потом второй. Подошёл почти вплотную. Оливер чувствовал запах дождя и мыла — обычного хогвартского мыла с лавандой. И ещё — запах старого пергамента, который, кажется, прилип к Перси навсегда. — Ты был лучшим вратарём, которого я видел, — сказал Перси, и его голос слегка дрогнул. — Не сегодня. Сегодня была плохая погода и грязная игра. Но вообще. Ты лучший. Оливер поднял голову. — Ты смотрел? — Весь матч, — сказал Перси и сжал губы. — Я волновался. Глупо, наверное. Я не разбираюсь в квиддиче. Но я видел, как тебя ударили бладжером в плечо, и ты даже не поморщился. И как ты отбил тот бросок с разворота. И как ты... как ты кричал на Гарри, когда он чуть не выронил снитч. Ты был настоящим капитаном. Оливер смотрел на него, не дыша. Перси стоял так близко, что Оливер видел каждую ресницу, каждую капельку воды на щеке. И вдруг понял: Перси пришёл не потому, что кто-то попросил. Он пришёл сам. Проверить. Убедиться, что с Оливером всё в порядке. Утешить. По-своему, неловко, сухо, но — утешить. — Перси, — начал Оливер. — Тебе нужно поесть, — перебил Перси. — Простудишься. Я взял с Большого зала пару бутербродов. Они в кармане мантии. Не спрашивай, как они выглядят, я их небрежно заворачивал. Он запустил руку в карман и вытащил смятый свёрток. Протянул Оливеру. Тот не взял. Он стоял и смотрел на Перси, и мир сузился до его лица, до нервного движения пальцев, до того, как дрожат ресницы за толстыми стёклами очков. — Почему ты здесь? — спросил Оливер тихо. Перси замер. Свёрток повис в воздухе. — Я... — начал он и запнулся. — Я подумал, что ты не должен быть один. Проигрывать больно. Даже когда ты всё делаешь правильно. Особенно когда всё делаешь правильно. — Ты поэтому волновался на трибуне? Поэтому вцепился в поручень так, что чуть не сломал? Перси побледнел. — Ты это видел? — Видел, — сказал Оливер. — Я всё время тебя вижу. Повисла тишина. Тяжёлая, горячая. Перси медленно опустил руку с бутербродами и прижал её к груди, будто защищаясь. — Что ты имеешь в виду? — спросил он почти шёпотом. Оливер сделал шаг вперёд. Теперь их разделяли сантиметры. Он видел, как расширились глаза Перси, как тот втянул воздух, как его пальцы дрогнули. — Я имею в виду, что влюблён в тебя, — сказал Оливер, и голос его не дрогнул ни на секунду. — Я думал об этом каждую ночь последние два месяца. Я не знаю, как с этим жить. Не знаю, что делать. Но я знаю, что ты пришёл сюда в мокрой мантии, чтобы принести мне бутерброды, и для меня это важнее, чем любой кубок. Ты мне нужен. Ты один. Не как капитан команды. Как человек. Перси не двигался. Он смотрел на Оливера большими испуганными глазами, и его губы шевелились, но звука не было. Оливер ждал. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Ты... — выдохнул Перси наконец. — Ты не можешь быть влюблён в меня. Я неправильный. Я скучный. Я пишу доклады о шнурках. — Именно за это, — сказал Оливер, и улыбнулся — впервые за весь вечер, мягко, невесомо. — Ты пишешь о шнурках, потому что тебе не всё равно. Тебе не всё равно на порядок, на правила, на то, чтобы всё работало. И тебе не всё равно на меня. Иначе ты не стоял бы сейчас здесь. Перси шумно выдохнул. В его глазах блестело — то ли от дождя, то ли от слёз. Он сделал полшага назад, упёрся спиной в стену и медленно сполз по ней, садясь на корточки. — Я не знаю, что делать, — сказал он глухо. — У меня есть Пенелопа. То есть мы расстались две недели назад, но я не... я не думал об этом. Я думал только о выпускных экзаменах. О карьере. О том, чтобы не разочаровать маму. А потом ты начал на меня смотреть, и я заметил. Я заметил, и мне стало страшно. — Чего? — спросил Оливер, садясь рядом на кафель. — Что ты увидишь меня настоящего, — прошептал Перси. — Не старосту. Не главного старосту. Не заучку Уизли, который всё знает о законах. А просто меня. Перси замолчал, закусив губу. — Что? — спросил Оливер тихо. Перси повернул голову. Их лица были на одном уровне. Глаза в глаза. — Что ты тоже мне нравишься, — сказал Перси. — С тех пор, как ты предложил мне ту бутылку сока в спальне. Нравишься до чёртиков. До того, что я не могу писать рапорты, потому что думаю о тебе. До того, что я каждое утро выглядываю в окно гостиной, чтобы увидеть, как ты бежишь на тренировку. До того, что я пришёл в эту раздевалку, хотя должен был проверять коридоры, и мне всё равно, что меня накажут. Оливер медленно поднял руку. Коснулся пальцами щеки Перси холодной, влажной, с ещё не просохшими каплями дождя. Перси вздрогнул, но не отодвинулся. — Ты не скучный, — сказал Оливер. — Ты самый красивый, самый честный и самый смешной человек, которого я знаю. — Я не смешной, — возразил Перси слабо. — Ты рассмешил меня той историей про иву. Это было смешно. — Я врезался в дерево, — напомнил Перси. — И это было чертовски мило, — сказал Оливер и наклонился. Поцелуй вышел неуклюжим. Их носы столкнулись, очки Перси съехали набок, а Оливер чуть не потерял равновесие и не рухнул на него сверху. Но когда их губы наконец встретились — мягко, невесомо, почти робко, — весь мир замер. Дождь за окнами раздевалки превратился в тихий шёпот. Мокрая форма больше не холодила спину. Только тепло — чужое, живое, неожиданное — разлилось по грудной клетке. Перси издал тихий звук — не то всхлип, не то смешок — и прижался сильнее. Его пальцы вцепились в рукав мокрой формы Оливера и не отпускали. Они целовались долго, сначала неловко, потом всё увереннее, и когда наконец отстранились, чтобы вдохнуть, оба тяжело дышали, и оба улыбались, Перси впервые по-настоящему, во весь рот. — Я не умею целоваться, — сказал он растерянно. — Научишься, — ответил Оливер, прижимаясь лбом к его лбу. — У нас впереди целый год. — Год, — эхом повторил Перси. — А потом? — Потом? — Оливер поцеловал его в уголок губ. — Потом что-нибудь придумаем. Я вратарь. Я умею находить выход из самых безнадёжных ситуаций. Перси рассмеялся — коротко, почти испуганно. Но смех был настоящим. Они сидели на кафельном полу раздевалки среди мокрых полотенец и разбитых надежд на кубок, и им было тепло. И когда через полчаса в дверь постучали близнецы Уизли — Вуд, ты там живой? — Перси, мы знаем, что ты там, твоя мантия висит на крючке! Они вышли вместе. Не держась за руки. Оливер шёл чуть впереди, Перси — чуть сзади, поправляя съехавшие очки. Но их плечи почти касались. И Фред с Джорджем переглянулись, но ничего не сказали. Только усмехнулись одинаково. Потому что даже близнецы иногда умеют молчать. Спустя двадцать лет Оливер Вуд стоял в холле Министерства магии. Ему было тридцать семь. Он всё ещё был в хорошей форме — профессиональный квиддич сделал своё дело, — но в глазах поселилась усталость, которую не скрыть никаким бодрым видом. Он пришёл оформлять лицензию на новый вид метлы — его собственное изобретение, о котором он мечтал ещё на последнем курсе Хогвартса, и теперь ждал в очереди, перебирая пальцами край пергамента. Женатых на квиддичистах обычно называют одинокими. С Оливером было именно так. Жены не было, детей тоже. Была карьера, были кубки, был шум стадионов и запах дождя над полем. А по ночам — иногда — снилась раздевалка и мокрая мантия, которую он так и не смог забыть. Он поднял глаза на стойку регистрации. Там сидела женщина с короткими каштановыми волосами и деловито стучала пером. Рядом с ней стояла девчонка лет десяти, рыжая, с веснушками, и требовала печенье. И мальчик с точно такими каштелвыми волосами, как и у женщины. Женщина вздохнула, полезла в ящик стола и вдруг сказала: — Энтони, прекрати дёргать сестру за косичку. Молли, положи печенье обратно, это не буфет. Оливер поднял голову. Мужчина, которого он не сразу узнал, стоял чуть поодаль, листая какой-то отчёт. Он был выше, чем помнилось Оливеру, шире в плечах. Очки сменились на другие — более дорогие, в тонкой золотой оправе. Галстук завязан идеальным узлом. Мантия сидела без единой складки. Перси Уизли. Сердце Оливера пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле, как двадцать лет назад на мокром поле. Он не знал, что сказать. Не знал, подойти или нет. Но ноги понесли сами. — Перси? — позвал он тихо. Мужчина поднял голову. Посмотрел на Оливера вежливо, спокойно, чуть наклонив голову. В его глазах не было ни узнавания, ни удивления. Только усталая внимательность чиновника, который за день переговорил с сотней просителей. — Да? — спросил он. — Чем могу помочь? Оливер открыл рот и закрыл. И понял – всё. Перси не узнал его. Для него Оливер Вуд просто мужчина с пергаментом в очереди. Один из сотни. Прохожий. — Ничем, — сказал Оливер тихо. — Извините. Ошибся. Он развернулся и пошёл к выходу. Пальцы всё ещё сжимали край пергамента. В ушах звенела пустота. А за его спиной женщина с каштановыми волосами — его жена Одри, догадался Оливер, — сказала: — Перси, ты знаешь этого человека? — Нет, — ответил Перси рассеянно, возвращаясь к отчёту. — Наверное, бывший игрок в квиддич. Они все похожи. Оливер вышел на холодный лондонский воздух. Вдохнул. Выдохнул. И улыбнулся одними глазами — криво, горько, невесомо. Он всё ещё помнил, как Перси принёс ему бутерброды в мокрой мантии. Он помнил, и этого было достаточно.