Плащ

Сентябрь. Одиннадцать вечера. Переулок между хрущёвками выложен плиткой, которая давно потрескалась. Единственный фонарь мигает через раз — то зажжётся тусклым жёлтым, то погаснет, оставляя полосу темноты между домами. В нескольких окнах горит свет. На третьем этаже кто-то курит на балконе — огонёк сигареты, тень, поворот головы. На втором — телевизор мелькает синим. Аня стоит у стены, прислонившись спиной к облупившейся штукатурке. На ней длинный тёмно-синий плащ до щиколоток, капюшон накинут глубоко, прячет половину лица. В руке телефон — она листает ленту, ставит лайки, но делает это механически. Она ждёт. Тело под плащом тяжелеет от безделья. Ей хочется жрать. Она чувствует это привычное, тянущее чувство в пустом желудке — тупое, настойчивое. Достаёт из кармана плаща шоколадный батончик, разворачивает его лениво, одним движением. Откусывает. Жуёт не спеша. Крошки падают на грудь, застревают в ложбинке — но ей плевать. Сто двадцать пять килограммов. Может, сто тридцать — она давно не взвешивалась. Она крупная, но не рыхлая. Тело, которое набирали не спеша, с любовью к еде и ненавистью к диетам. Грудь пятого размера — тяжёлая, но высокая, соски смотрят вперёд, а не в пол. Живот огромный, гладкий — он округлый, упругий на ощупь, не висит фартуком. Бёдра монументальные, с ямочками целлюлита, которые даже в темноте угадываются под тканью. Второй подбородок мягко лежит на шее, когда она опускает голову к телефону. Она пропустила уже двоих. Первый — мужик лет пятидесяти, в кожанке, нёс пакет с чем-то тяжёлым. Слишком старый, слишком пьяный. Неинтересно. Второй — парень в капюшоне, прошёл быстро, почти бегом, даже не посмотрел в её сторону. Торопился. Жалко. Ей нужен тот, кто замедлится. Кто заметит её размеры даже под плащом. Кто почувствует. Рома появляется из-за поворота в двадцать три пятнадцать. Он идёт быстрым шагом, руки в карманах куртки, взгляд в асфальт. Устал. Хочется в душ и спать. Он не смотрит по сторонам — это привычка человека, который живёт в этом районе второй год и знает каждую трещину на тротуаре. Но когда он проходит в трёх метрах от Ани, что-то заставляет его повернуть голову. Не рассудок — животное чутьё. Она крупная. Даже под плащом видно, как широко расставлены её ноги, как ткань натягивается на бёдрах. Её рука, держащая телефон, пухлая, с ямочками на пальцах. Когда она подносит батончик ко рту, он видит её щёку — круглую, мягкую, с румянцем на морозе. Он замедляется. Аня чувствует это. Не поднимая глаз от экрана, она улыбается уголком губ. Попался. Рома идёт медленнее. В голове путаница — он не хочет пялиться, но не может отвести взгляд. Она большая. Огромная. И это... это притягивает. Он никогда в этом не признавался даже себе, но порно на телефоне, которое он смотрит по ночам, всегда про таких. Про девушек, у которых живот нависает, груди лежат на животе, бёдра не смыкаются. Про них. Он прятал это так глубоко, что сам почти забыл. Почти. Она поднимает голову. Смотрит на него в упор. Глаза тёмные, блестят в свете фонаря. И говорит: — Тебе нравится смотреть? Голос низкий, грудной, с хрипотцой. Она не улыбается. Не кокетничает. Просто констатирует факт. Рома открывает рот, чтобы сказать «нет», соврать, сбежать. Но не успевает. Аня отводит руку с телефоном в сторону. Берётся за край плаща — двумя руками, за ворот. И распахивает. Он видит всё. Тело, которое он представлял в темноте своей комнаты, глядя в экран. Только настоящее. Живое. Горячее. Под плащом на ней ничего нет. Ни лифчика, ни трусов. Только чёрные чулки, которые держатся на широких резинках, врезающихся в жир бёдер. Её груди — пятого размера, не обвисшие, с тёмными сосками, уже твёрдыми — качнулись вперёд, когда она резко распахнула плащ. Живот — огромный, гладкий, бледный в свете фонаря — вздымается и опускается. Она не втягивает его. Не стыдится. Он просто есть. Между ног — тёмный треугольник влажных волос, и Рома видит, как её бедра блестят от пота и смазки. Холодный воздух обжигает мокрую промежность, но Ане нравится это чувство — контраст горячего внутри и ледяного снаружи И между её ног уже влажно. Она чувствует это — липкое, горячее, стекающее по внутренней стороне бедра. Её соски твердеют в ту же секунду, когда он замирает. Это всегда так работает: стоит незнакомцу замереть, стоит его зрачкам расшириться — и её тело откликается. Предательское, огромное, жадное тело. Рома не может двинуться. Его член твердеет в джинсах так быстро, что становится больно. Он понимает, что должен развернуться и уйти. Что это неправильно. Что из любого окна могут смотреть — и, возможно, уже смотрят. Он краем глаза замечает, как дёрнулась занавеска на третьем этаже. Но он не уходит. Аня делает шаг вперёд. Один. Её бёдра колышутся под плащом, который теперь висит открытым, как театральный занавес. Второй шаг. Она кладёт руку ему на грудь — ладонь горячая, немного влажная — и резко толкает. Рома падает на спину. Под ним асфальт — холодный, грязный. Он ударяется затылком, в глазах темнеет на секунду, в ушах звенит. Аня наваливается сверху всем весом. Её живот расплющивается о его пресс. Груди наваливаются на его грудь — тяжёлые, мягкие, горячие. Он чувствует её запах: шампунь, шоколад, пот и что-то ещё, кисловатое, оттуда, снизу. — Не дёргайся, — шепчет она ему в губы. — Всё равно уже стоит, я чувствую. Она трётся о него бедром — и он чувствует, какая она мокрая. Ткань его джинсов мгновенно пропитывается. Рома пытается сопротивляться. Социальные запреты работают даже сейчас, когда его член готов разорвать ширинку. Он упирается ладонями в её бока — и пальцы тонут в мягком, тёплом жире. О господи. Он хватается за её талию, пытается оттолкнуть — но где там. Она как гора. Её вес — это правда, от которой не уйти. — Перестань, — выдыхает он. Но голос дрожит. Она усмехается. Смотрит ему в глаза. И опускает руку к его паху — нащупывает стояк через джинсы, сжимает, проводит пальцем вдоль ствола. — Нравится, да? Он не отвечает. Не может. Она не ждёт разрешения. Она расстёгивает его ширинку зубами — наклоняется, вдавливая свои груди в его живот, и дышит горячо на его кожу через ткань. Рома чувствует, как её второй подбородок давит на его лобок. Пальцами она стягивает его джинсы и трусы вниз — до колен. Член выскакивает наружу, твёрдый, почти синий. Аня садится на него верхом. Приподнимается на коленях — её живот колышется, груди качаются. Она одной рукой раздвигает свои влажные губы, другой направляет его внутрь. И опускается. Медленно. До упора. Рома чувствует, как его поглощают. Горячо. Влажно. Тесно. Её стенки сжимают его со всех сторон, жир на лобке давит на его кости. Она вся — горячая, скользкая, необъятная. Он внутри неё и не может пошевелиться — потому что она не позволяет. — Не двигайся, — шепчет она. — Я сама. И начинает двигаться. Медленно. Лениво. С расстановкой. Каждое её движение — это шлепок её живота по его животу. Груди ходят ходуном, соски твёрдые, трутся о его грудную клетку. Она стонет негромко — скорее выдыхает, с придыханием, на выдохе. Её лицо в полуметре от его, потное, с приоткрытым ртом. Второй подбородок дрожит при каждом опускании. Она ведёт бёдрами медленно, как будто пробуя его на вкус. Иногда останавливается, замирает на секунду — и тогда он чувствует, как она пульсирует вокруг него, как сжимается внутренними мышцами. Не отпускает. Потом снова движется. Рома забывает, где они. Забывает про окна, про балкон, где курит человек. Про то, что в любую минуту кто-то может выйти из подъезда, может выглянуть, может заорать. Он слышит только влажные звуки — как её тело встречается с его телом, как она мокрая, как они оба дышат тяжело, как где-то далеко лает собака. Она двигается на нём уже минут десять. Не ускоряется. Её лицо — сосредоточенное, почти отстранённое. Она получает удовольствие не от него, а от себя. От того, как он внутри неё. От того, что она здесь, голая, в переулке, на нём, а из окон смотрят. От риска. От власти. Рома чувствует, что кончает. Он пытается сдержаться, стискивает зубы, но она чувствует — он напрягся, стал твёрже внутри неё — и ускоряется на три движения. Этого достаточно. Он кончает с рычанием, выгибаясь, упираясь затылком в асфальт. Она принимает его в себя, не останавливаясь. Даже когда он кончил, она продолжает двигаться — медленно, вязко, выжимая из него последние капли. А потом кончает сама. Тихо. Почти без звука. Только глубокий вдох — и долгий, очень долгий выдох. Она закрывает глаза. Её лицо расслабляется. Судорога проходит по всему её огромному телу — от шеи до колен. Бёдра дрожат. Внутри всё сжимается вокруг его члена — раз, два, три, четыре, пять — и не останавливается. Долго. Мелкие, судорожные, которые она не контролирует. Потом она замирает. Открывает глаза. Смотрит на него сверху вниз, потная, счастливая, тяжёлая. Она слезает с него. Садится на корточки, тяжело дыша. Плащ валяется рядом, чулки спустились, на коленях грязь. Только сейчас она почувствовала, как замёрзли ноги — грязные, в ссадинах от асфальта. Она запускает руку в карман плаща, достаёт пачку сигарет и зажигалку. Закуривает. Щурится от дыма. Рома лежит на спине, глядя в небо. Джинсы спущены, член медленно опадает, на животе — её пот и её смазка. Он не может говорить. Она протягивает ему сигарету. Он молча берёт. — Ты как? — спрашивает она, выпуская дым вверх. — Я... — он затягивается, кашляет. — Я не знаю. — Бывает, — она усмехается. Несколько минут они молчат. Потом она встаёт — кряхтя, опираясь на его плечо. Подбирает плащ, но не застёгивает. Стоит перед ним в чулках и больше ни в чём, подмигивающим фонарём. — Я это часто делаю, — говорит она, не глядя на него. — Если хочешь знать. Рома садится, натягивает джинсы. Руки трясутся. — Часто? — переспрашивает. Аня кивает. Затягивается. — Третий год. Не каждый день, но регулярно. Прихожу сюда. Или в сквер за магазином. Или на остановку, если поздно. Жду. Смотрю. Выбираю. — Выбираешь? — он чувствует себя глупо, переспрашивая каждое слово. — А ты думал, всем подряд показываю? Нет. Мне нужны такие, как ты. Кто замедляется. Кто смотрит на мои бёдра, когда думают, что я не вижу. У меня нюх на вас. Она тушит сигарету о стену, прячет окурок в карман. — Я сначала боялась. Первый раз — просто скинула плащ перед каким-то парнем на скамейке. Думала, умру от страха. А он... он просто смотрел. Долго. Потом спросил, можно ли потрогать. Я разрешила. — Она улыбается, вспоминая. — После этого уже не могла остановиться. Рома сглатывает. Спрашивает то, что боится спросить: — А полиция? Никто не вызывал? — Вызывали. — Она говорит это спокойно, даже с гордостью. — Первый раз приехали — бабка из окна увидела. Сказала, что «голая толстуха хулиганит». Меня оштрафовали на тысячу по статье за мелкое хулиганство. Мент, который протокол составлял, всё время отворачивался и краснел. Я потом в коридоре отделения ржала. Она поднимает вторую сигарету. — Второй раз — 7 суток ареста. Тоже кто-то вызвал. Сидела голая? Нет, форму дали, огромную, как балахон. Но смешно было. Все в камере пялились на меня. Она смеётся — басом, с хрипотцой. Её живот колышется при смехе, груди подпрыгивают. — Третий раз чуть не избили. Местные алкаши, человек пять, увидели меня в плаще, подумали, что шлюха. Окружили. А я плащ скинула, встала перед ними во всей красе. Они... — она запинается, давясь смехом. — Они просто охренели. Пятились, как раки. Один сказал: «Ты ненормальная, баба». И ушли. Рома слушает и не верит. Смотрит на её огромное, потное, счастливое тело. На складки на боках, на грудь, на второй подбородок, который дрожит, когда она смеётся. — Ты... не боишься? — спрашивает он. — Боюсь, — отвечает она честно. — Каждый раз. Адреналин — он и есть адреналин. Но без этого я не могу. Понимаешь? Мне нужно, чтобы меня видели. Не все подряд. Те, кто способен это принять. Кто не шарахается, а замирает. Как ты. Она смотрит на него долго. Потом наклоняется, берёт его за подбородок, поднимает его голову. — Ты первый, кто не убежал после. И даже джинсы успел натянуть, молодец. Она достаёт из кармана плаща листочек. Только номер телефона и её имя. — На. Звони, если захочешь ещё. Но предупреждаю: я не лёгкая девочка. Во всех смыслах. Рома берёт визитку. Проводит пальцем по буквам. — А завтра? — спрашивает он. — Ты придёшь сюда завтра? — Приду. — Она застёгивает плащ, накидывает капюшон. — У меня график. — Я приду. Она смотрит на него — долго, внимательно, как на таракана, которого решила не давить. — Приходи. Но если увижу, что ты с кем-то пришёл или ментов привёл... — она улыбается, но глаза не улыбаются. — Найду. И будет хуже. Она уходит. Тяжёлые шаги по плитке. Плащ колышется на ветру, на секунду открывая голую лодыжку выше чулка. Сворачивает за угол. Исчезает. Рома остаётся сидеть на земле. В расстёгнутых джинсах. С привкусом её пота на губах. С визиткой в руке. С повторным стояком, который не проходит ещё долго. Он смотрит наверх. На окна. Занавеска на третьем этаже снова дёрнулась. И чья-то тень застыла у стекла. Кто-то видел всё. Рома улыбается в темноту. И решает, что завтра вернётся.