Когда на охоте девушки

      Таких съедают на завтрак.       Пожирателей.       Девушка устроилась в тесном проулке между домами — почти парила в воздухе, балансируя на грани невозможного. Ноги упёрлись в шершавую стену одного здания, спина прижалась к чёрным кирпичам другого. Она забралась достаточно высоко, чтобы под телом образовалась солидная пустота в пару сантиметров, но при этом сохранила удобную позицию для прыжка.       Распущенные волосы струились вдоль плеч, щекотали шею, а капюшон, сдвинутый на лоб, отбрасывал тень на лицо. Во рту тлела сигарета — девушка на мгновение оторвала её от губ: пальцы — указательный и средний — ловко подхватили тонкую папиросу, отвели в сторону, пока она выпускала густую струю дыма. В другой руке, расслабленно, но уверенно, она держала заряженный пистолет. Каждая пуля в нём была пропитана ядом — металл чуть заметно холодил ладонь.       В поле зрения появились Пожиратели смерти. Они шли размеренно, не подозревая о засаде. Их мантии развевались на ветру, а шаги не слышны в паре метров. Девушка мгновенно отреагировала: одним отточенным движением пальцев щёлкнул предохранитель. Сигарета полетела вниз, затухая в луже, а обе руки уже сжимали пистолет. Она вытянула оружие вперёд, прищурила один карий глаз для точного прицела.       Несколько долгих секунд она наблюдала за беспечным шествием врагов. Уголок губ дрогнул — на лице появилась холодная усмешка, в которой смешались презрение и азарт. Мышца на руке напряглась, палец плавно нажал на курок…       Выстрел разорвал тишину переулка — резкий, сухой треск, будто кто-то с силой переломил толстую ветку.       Пуля пронеслась быстрее птиц, всполошённых грохотом: те с криками взметнулись с ветвей, осыпая землю последними осенними листьями. Листья закружились в воздухе — жёлтые, багряные, коричневые, медленно опускаясь на сырую брусчатку, усыпанную мелкими лужами после утреннего дождя. В тот же миг раздался пронзительный «кар» вороны — они считались предвестниками смерти; по народным байкам, если хти птицы каркают над домом, где есть больной человек, значит, в скором времени он покинет этот мир.       Пожиратель смерти дёрнулся всем телом, глаза расширились от шока, рот приоткрылся в беззвучном крике. Он начал падать медленно, неестественно плавно — будто время на мгновение замедлилось. Сначала опустились плечи, затем голова безвольно склонилась вперёд. Чёрная мантия, дорогая и безупречно сшитая, коснулась земли первой, тут же пропитываясь остатками утренней влаги. Тело последовало за ней, безвольно оседая на асфальт и сминая опавшие листья, жалкие остатки былой осенней красоты.       Двое оставшихся Пожирателей мгновенно встрепенулись — движения отточенные, рефлекторные. Быстрые, почти синхронные жесты: палочки уже в руках, направлены вперёд, пальцы плотно сжимают стержни. Ни тени скорби по павшему соратнику — только холодный расчёт в остекленевших глазах. Губы готовы прокричать проклятие, мышцы на шее напряглись, жилы вздулись. Круцио готово сорваться с кончика палочки, нацеленное на любого, кто покажется угрозой.       Они встали спина к спине, настороженно озираясь по сторонам. Один медленно поворачивал голову, сканируя каждый угол, каждую тень между домами. На лицах смесь страха и ярости: зрачки расширены, ноздри раздуваются, дыхание участилось. Пальцы на палочках побелели от напряжения.       Воздух наполнился запахом пороха и влажной земли. Ветер шевельнул опавшие листья, поднял лёгкую пыль с брусчатки. Тишина стала гуще, осязаемее — как перед грозой. Только капли с карнизов продолжали падать в лужи с монотонным «кап – кап – кап», отсчитывая секунды до следующего выстрела.       Девушка воздержалась.       Она едва заметно погладила пистолет кончиком пальца вдоль холодной стальной грани, по насечкам на рукояти. Металл был отрезвляюще холодным, почти ледяным, и это ощущение тонкой иглой пронизывало кожу, возвращая ясность мысли. Под подушечками пальцев она различала каждую неровность, каждый микроскопический скол на полированной поверхности.       Глаза девушки без толики сожаления наблюдали за тёмными магами. Взгляд был острым, расчётливым: она отмечала, как один из них чуть переступил с ноги на ногу, как пальцы обоих судорожно сжимают палочки. Из – под опущенных ресниц она следила за каждым их движением — незаметно, но предельно внимательно, словно хищник, оценивающий слабые места добычи.       Глубокий вдох — и она медленно выдохнула, чувствуя, как пульс постепенно замедляется. Металл пистолета под пальцами действовал почти гипнотически: его твёрдость напоминала о реальности, остужала разгорячённые нервы, гасила азарт, грозивший перерасти в опрометчивость.       После второго вдоха девушка бесшумно спрыгнула в пространство под ногами. Ее черные кожаные сапоги коснулись лужицы, где ранее утонула ее сигарета. Каблуки издали цок, постепенно угнетающий в просторах тихой улицы. Это тишина неспокойная, которая бывает во времена, когда начинаешь проваливаться в безмятежный сон. Эта тишина словно перенялась от той тиши на кладбище, среди горстей земли, под которыми находились гробы с умершими.       Девушка плавно завела руку за спину, ее движения совершенно неспешные, проделанные с толикой лени. Плащ, служивший ей и мантией одновременно, чуть затрепетал на осеннем ветру, приоткрыв черный ремень с кобурой. Она всунула пистолет в кобуру — металл чуть звякнул о пряжку ремня. На мгновение задержала руку на ремне, ощущая под пальцами его плотную текстуру, затем опустила ладонь и поправила плащ, полностью скрывая следы своего действия. Взгляд, не отрываясь, продолжал следить за Пожирателями. Обычно она мало где надевала кобуру, предпочитая просто засунуть пистолет в плотно обтянутый ремень вокруг бедер, но сегодня особый день.       Она потянулась к пуговице у горла. Потянула за неё, вдела в отверстие на второй стороне плаща — движение вышло почти ритуальным, как последний штрих, завершающий ее завтрак. Ткань мягко зашелестела, окутывая её. Плащ скрыл её от Пожирателей, сделал невидимой в сумраке старого переулка, где тени домов сплетались в причудливые узоры. Ветер чуть коснулся края капюшона.       Девушка вышла из тени домов и на утреннем свету отправилась быстрыми шагами вперед, шла вдоль по линии выстроенных в ряд домов. Высунула кончик языка, затем медленно, но оттого так хищно провела им по своей нижней губе.       Завтрак оказался дьявольски аппетитным, она бы попросила добавку.

***

      Гермиона Грейнджер не пользовалась должной востребованностью в Ордене — и от этого на душе становилось горько. Не сказать, что её заставляли выполнять работу «принеси – подай», но ощущения складывались именно такие. Порой ей казалось, будто здесь её воспринимают как «Молли Уизли на минималках». Ум есть, инициативность есть, а вот доверия — нет.       С утра до ночи она выполняла обязанности домохозяйки штаба. Протирать пыль, слава Мерлину, ещё не заставляли, но и без того дел хватало: помогать на кухне, если это вообще можно было назвать «помощью» — чаще всего ей доставались самые монотонные задачи, ухаживать за ранеными, бегать по штабу с поручениями, словно курьер без права голоса. Каждый день превращался в череду одинаковых задач, и Гермиона всё острее ощущала, как её потенциал остаётся ненужным. И зачем училась, если женщин не ценят?       Девушка еле прибежала на завтрак, задыхаясь и опираясь ладонью о дверной косяк, чтобы перевести дух. Она опоздала — разумеется, как всегда в последнее время. Стол уже опустел: ни тарелок с едой, ни остатков бутербродов, лишь несколько одиноких чашек на скатерти да два графина — один с остывшим чаем, другой с чёрным кофе, густым и почти холодным.       «Завтрак», — горько подумала она, криво улыбнувшись. Назвать это завтраком язык не поворачивался: ни горячего, ни сытного, ни хотя бы какого – то намёка на заботу. Только чай и кофе, не более. Откуда вообще бралась еда в штабе — загадка. Никто не видел, чтобы кто – то ходил за продуктами. Экономили, поэтому на завтрак лишь вода со вкусом, то бишь чай или кофе. Блюда появлялись из кухни только к обеду и ужину.       «Спасибо и на этом», — мысленно добавила она, тяжело вздохнув.       Гермиона подошла к столу и принялась собирать чашки — одну за другой, аккуратно, стараясь не звякнуть. Пальцы слегка дрожали от усталости, а в висках пульсировала тупая боль. На скатерти остались крошки — похоже, от песочного печенья, рассыпчатого, с корицей, — она еще утром заметила его на блюде, но не успела взять ни одной штуки, поспешила на улицу. Девушка провела ладонью по поверхности, сметая крошки в ладонь, затем стряхнула их в ближайшую мусорную корзину.       Движения были механическими, отработанными до автоматизма: протереть стол влажной тряпкой, провести по углам, убедиться, что нигде не осталось следов. Затем задвинуть стулья. Один, второй, третий… Она поправила каждый, выровняла их в ровную линию вдоль стены, проверила, чтобы ни один не торчал под странным углом. Закончив, отступила на шаг, окинула взглядом результат — всё идеально, всё на своих местах.       В тишине пустого зала её дыхание звучало слишком громко. Она на мгновение замерла, прислонившись к стене, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Всего пара минут передышки — и снова в строй: наверняка уже ждали новые поручения, а к обеду — новые чашки, новый грязный стол, который нужно протереть.       «Спасибо, что не нужно протирать пыль» — Грейнджер слабо улыбнулась и оттолкнулась от стены. Подхватила чашки, что оставила в сторонке, и понесла на кухню

***

      На кухне она случайно встретила МакГонагалл, которая допивала чай. Она делала это монотонно, смотрела куда – то вдаль, будто сквозь стекла своих очков на носу. Ее пальцы подрагивали на рукояти чашки и на чайной тарелке, которую женщина придерживала под чашкой.       Формальный и уже ненужный этикет.       — Профессор МакГонагалл! — Гермиона оставила чашки рядом с раковиной.       — Нет, мисс Грейнджер, — женщина и так прекрасно знала о том, что девушка хотела бы попроситься помочь в большем, сделать все, что может для Ордена, но для них она слишком молода; видимо, в их понимании она все еще осталась девчонкой – заучкой Грейнджер с первого курса.       — Но, профессор! — девушка подлетела к новой директрисе Хогвартса. — Я ведь могу многое! Прошу вас! Я знаю много заклинаний, я могу постоять за себя в бою! Только разрешите, пожалуйста!       И все ее молитвы, возведенные к ним с пресмыканием, провалятся. Даже Гарри и Рон не взяли ее на поиски крестражей, вернулись вчера, чтобы переждать пару дней, потому что Поттер ранен, а при каких обстоятельствах — ее не оповестили.

***

      Гермиона вернулась в свою комнату, которую когда – то делила с пропавшими после очередной вылазки Анджелиной и Ханной, которых воспринимали как солдат в Ордене, а ее — нет, из – за чего становилось вдвойне обидно. Как сказала бы Молли Уизли: «Я бесконечно рассержена». Злость таилась в глубине ее души, но она продолжала сохранять свой холодный разум, даже несмотря на то, что на фоне война, ее родители совершенно не помнят о ее существовании, а ей всего семнадцать. Ярость копилась в ее глазах, которые опущены к полу; она настолько ушла в себя, что даже не заметила незнакомого силуэта в комнате.       Неизвестная сидела на комоде, одну ногу поджала под себя и наблюдала за разгневанной гриффиндоркой. Она подперла подбородок своим коленом, продолжая наблюдать за ней из – под своих ресниц, рассматривая образ семнадцатилетней с присущей только ей внимательностью. Незнакомка не подмечала детали, она анализировала ее психологическое состояние, что считала важнее внешнего вида.       И только после нескольких долгих секунд Гермиона подняла голову и сразу же схватила палочку, выставила ее перед собой:       — Кто ты? — голос спешный, наполненный нервозностью с привкусом злости, прожигающей ярким огнем ее изнутри.       Уголки губ неизвестной приподнялись. Девушка с темными волосами, достигающими длиною до ягодиц, невысокая — это намекало на то, что она напрочь забыла, что такое ножницы, или же отращивала их так, чтобы ее локоны в скором времени стали тряпкой до пола. Карие пронзительные глаза разглядывали юную волшебницу перед собою, с палочкой, направленной на нее. Ноги оголенные, девушка в одной лишь пышной черной юбке, с туго затянутым за спиной корсетом на талии, ремнем на бедрах, скорее всего, предназначенным для чего угодно, но не для того, чтобы удержать юбку.       Весь ее образ — как у сказочной принцессы или хрупкой стеклянной куклы, созданной, чтобы любоваться, но трогать не стоило бы, иначе легко разобьешь.       Такое ощущение складывалось лишь до тех пор, пока не взглянешь на ее лицо. Выбритая полоска на брови — что – то подсказывало ей, что это не самостоятельное решение, которое придавало ее виду бунтарства. Губа разбита, точнее, виднелась полоска, по которой ясно, что это проделано острым предметом по типу ножа, а сами губы потрескавшиеся. На щеке легкая полоска. Около висков, у правого глаза, что – то по типу шрама.       Богатая на метки, видимо.       — Я Арли Сойдере, — девушка встала с комода.       С факультета Слизерина.       Гермиона помнила ее как самую адекватную из змеек; самое удивительное, что попала она туда, даже являясь магглорожденной, из – за чего стала объектом травли среди слизеринцев. Гермионе эта девушка казалась очень даже милой и хорошей: когда – то им удалось поговорить в библиотеке, в тот день Арли помогла гриффиндорке не уронить стопку книг, бросила что-то про зельеварение, и так завязался разговор. Короткий.       — Знаю, — несмотря на то что обе девушки одной крови, Грейнджер не стала опускать палочку ради своей же безопасности. — Что ты здесь делаешь? И как узнала, где убежище?       — Я хочу поговорить с Аластором. А ваше убежище… Видела утром, как ты возвращалась с улицы, — старшая медленно приближалась, словно и не боялась палочки, наведенной на нее.       — Тогда что ты делаешь в моей комнате? — Гермиона всё еще держала палочку наготове, но ее мозг анализировал сказанное. Слова звучали логично. Никаких признаков обмана в голосе, никаких невербальных заклинаний, которые она могла бы уловить.       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем, всё еще оставаясь настороже, Гермиона медленно опустила палочку. Но не убрала ее, а просто перевела в положение вдоль руки, готовая действовать в любой момент.       — Объясни подробнее, — потребовала она. — Почему именно сейчас? И почему ты ищешь Аластора?       — Я поясню кратко: женщин абсолютно не ценят. Я хочу помочь Ордену, поэтому мне нужно поговорить с аврором, а твоя комната такая теплая, что я не удержалась и решила зайти, — девушка за пару движений освободилась от своего плаща. Гермиона дернулась и снова выставила палочку перед собой, но тут же взглянула на пояс, где красовалась кобура с пистолетом.       Бывшая слизеринка кинула плащ на пол, совершенно не заботясь о чистоте своей вещицы. Она покрутила шеей в разные стороны, разминая ее, пока волосы следовали в такт движениям. Грейнджер все смотрела на пояс, сопоставляя факты, которые однажды прочитала в газете «Ежедневный пророк». Пальцы гостьи подцепили подол пышной юбки, под которым скрывались еще и белые ткани; она неспешно и вполне соблазнительно, если не обращать внимания на обстановку, потянула подол вверх. Перед гриффиндоркой показалась оголенная лодыжка, на которой был туго стянут ремень, закрепляющий нож. Он так плотно прилегал к коже, что становилось страшно: не проткнет ли она себя им, если затянет сильнее? Но, видимо, слизеринке было все равно.       Гермиона опустила руку с палочкой, и теперь кончик смотрел в пол:       — Так ты Гончая…       Гончая — та, кто вершит правосудие над Пожирателями Смерти, та, кто истребляет их.