Поезд, идущий по воде

      Поезда всё нет.       Лакримоза болтает ногами над водой, и носки её туфель едва касаются глади. От прикосновения по воде разбегаются круги, смешиваясь с опавшими лепестками сакуры. Розовое на голубом. Красиво, наверное. Она где-то читала, что люди находят такое красивым. Сама она просто отмечает факт: розовые кружки на голубой воде.       Лакримоза на такое только пожимает плечами.       Томатное желе противно хлюпает в упаковке. Она сжимает пластик губами, вытягивая остатки. Вкус резкий, кисло-сладкий, и это хоть что-то. Хоть какой-то яркий вкус.       Но сегодня даже желе не помогает. В груди что-то не так. Не больно. Просто… пусто? Нет, пусто — это нормально. Пусто — это её обычное состояние. А сейчас к пустоте примешивается что-то ещё. Что-то тянущее, неприятное. Скука? Она не уверена. Она вообще плохо разбирается в таких вещах. Может, испортилось желе? Она подносит упаковку к глазам, изучает срок годности. Нет, свежее. Значит, дело в ней самой? Странно.       — Здесь занято?       Голос выдёргивает из размышлений. Она не вздрагивает, просто поворачивает голову. Эдгар. Голубые волосы, голубые глаза, шарф чуть съехал и теперь открывает лицо. Она его знает, они пересекались, но никогда вот так — один на один, на пустом перроне. Он мнётся, явно не уверенный, стоит ли садиться рядом с человеком, который только что смотрел на упаковку желе так, будто та его лично оскорбила. Плохой день бывает у всех.       — Садись, — говорит Лакримоза ровно. — Поезда всё равно нет.       Эдгар кивает и садится. Не слишком близко, не слишком далеко. Вежливая дистанция. Она отмечает это краем глаза. Он достаёт из сумки книгу, раскрывает и пытается увлечься чтением, но Лакримоза видит, как его пальцы нервно постукивают по корешку. Ему неловко. Людям часто неловко рядом с ней. Она привыкла.       Тишина длится минуту. Две. Вода плещется о сваи. Лепестки кружатся на воде.       — Хорошая погода, — наконец выдаёт Эдгар и тут же прячется в шарф, явно понимая, как банально это прозвучало.       — Да, — соглашается Лакримоза просто, чтобы что-то сказать. Она не знает, хорошая ли погода. Дождя нет, солнце не слепит — наверное, хорошая.       Эдгар поправляет шапочку. Она замечает, что у него красивые голубые ресницы. Вообще, ей нет дела до людских ресниц. Просто факт.       — Ты ждёшь поезд? — спрашивает он и снова морщится. — Прости, глупый вопрос. Конечно, ждёшь. Мы же оба перроне...       Он вздыхает и замолкает. Лакримоза не отвечает. Ей не кажется вопрос глупым. Люди часто говорят очевидные вещи, когда нервничают. Она читала об этом. Это нормально.       — Мне… — начинает она вдруг. Голос звучит так же ровно, но слова почему-то даются тяжелее обычного. — Скучно. И сегодня неприятно в груди.       Она замолкает. Сказала — и сама удивилась. Зачем? Эдгару-то какое дело до её груди?       Но Эдгар поворачивается к ней всем корпусом. Книга забыта. На его лице не неловкость — что-то другое. Он изучает её аналитическим взглядом, привыкший раскладывать все по полочкам. Но сейчас в нём есть что-то ещё. Мягкость, кажется. Или Лакримозе просто кажется? Она снова не уверена.       — Неприятно в груди? — переспрашивает он. — Как… как давит? Или жжёт? Может, к врачу?       Он заметно беспокоится. Забавный. Лакримозе становится немного легче.       — Тянет, — отвечает она, подумав. — Как будто чего-то не хватает. Но я не знаю, чего. Вроде всё на месте.       Эдгар молчит несколько секунд. Смотрит на неё, потом на воду, потом снова на неё.       — Знаешь, — говорит он осторожно, — это немного похоже на… одиночество? Мне так кажется. Я, конечно, не специалист, но симптомы схожи. Когда человек один, и ему от этого не по себе.       Одиночество. Лакримоза крутит слово в голове. Одиночество. Она всегда одна. Но раньше ей не было неприятно. Почему сейчас? Может, потому что раньше она не знала, что бывает по-другому? Или потому что кто-то сидит рядом, но всё равно как будто далеко?       Она вдруг вспоминает мангу, которую читала на прошлой неделе. Там была сцена: героиня говорила, что ей одиноко, и тогда герой… Ах да!       — В манге, — произносит Лакримоза, и Эдгар вздрагивает от неожиданной смены темы, — одиночество лечится поцелуями.       — В… чём? — он моргает. Шарф снова съезжает с лица.       Но Лакримоза уже не слушает. Идея сформировалась мгновенно. Поцелуй - это очень простой алгоритм: есть проблема — есть решение. В манге написано, что помогает. Надо проверить. Она действует быстро, без пауз, без сомнений — просто берёт и целует его.       Это совсем не романтично. Губы сухие, движения неуклюжие. Пластиковая упаковка из-под желе всё ещё зажата в её кулаке и теперь упирается в плечо Эдгара. От неё, наверное, пахнет томатами. Эдгар застывает, как статуя. Она чувствует, как его дыхание сбивается, как он не дышит, боясь пошевелиться. В манге всё выглядело иначе. Там были искры и розовые лепестки. Здесь — только стук её сердца (ровный, спокойный) и его — быстрый-быстрый, как у пойманной в клетку птицы.       Она отстраняется.       Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Эдгар — с выражением лица, которое она не может расшифровать. Там и шок, и осознание. Много всего сразу. Слишком сложная комбинация. Учебника по чтению таких лиц у неё нет.       — Л-лакримоза, — выдавливает он наконец. Голос дрожит, но он пытается взять себя в руки. Она видит, как он берёт себя в руки: поправил шапку, сглотнул, сделал вдох. — Ты… это… Это было…       Он замолкает. Язык явно не слушается.       — В манге помогало, — поясняет она на всякий случай. Вдруг он не понял.       — А-а, — выдыхает он. — Манга. Ну... да...       Он прочищает горло. Смотрит на неё, отводит взгляд, снова смотрит. На его губах появляется что-то вроде улыбки — нервной, неуверенной, но всё-таки.       — Знаешь, — говорит он, и голос почти не дрожит, — в манге, наверное, не учли, что перед поцелуями нужно… эм… предупреждать? Но в целом… я думаю, есть и другие способы борьбы с одиночеством. Например, кафе-мороженое. Говорят, сахар способствует выработке эндорфинов. И там можно поговорить... Ну, если хочешь.       Он говорит быстро, почти тараторит, но взгляд у него теперь другой — не растерянный, а скорее… заинтересованный? Осторожный. Он как будто пытается перевести всё в шутку, в причуду, в случайность, чтобы ей не было неловко. Чтобы ему не было неловко.       Лакримоза смотрит на него. Одиночество в груди никуда не делось, но к нему прибавилось что-то ещё. Что-то лёгкое, почти невесомое. Любопытство? Ей интересно, какое мороженое выберет Эдгар. Ей интересно, почему он не вскочил и не убежал. Ей интересно, какие ещё способы борьбы с одиночеством он знает.       — Хорошо, — говорит она. — Поезд подождёт.