Боль означает, что всё реально

— Ты знаешь, что должен отпустить меня, Шота. — Не вопрос, они оба знали, что это была констатация факта. Голос звучал ровно, чересчур ровно, в какой-то степени даже незнакомо. Он не привык его слушать. Точнее, слышать. Таким точно нет. — Я не хочу, — пожал плечами он, лишь бы смахнуть эту пробежавшую по телу дрожь. Отмахнуться, как от надоедливой мухи, раз и всё. — Через неделю будет собрание, мне нужно подготовиться, если ты помнишь. — Ты меняешь тему, — Шота тихо фыркнул. Конечно менял. Конечно он менял эту тему раз за разом, лишь бы не выслушивать подобное снова и снова, днём за днём, месяц за месяцем. Каждый раз, каждый грёбанный раз. Он знал это. Просыпался каждое утро, каждую ночь и знал: он должен отпустить его. Но не мог. Он просто... Не мог. И где-то в душе точно знал - не хотел. — Шота, — вновь странный голос. С лёгким металлом, какой-то даже грубоватый, если вслушиваться, потерявший тот оттенок, который мужчина безумно любил. Не неприятный, нет, тот же бархатный, но не звонкий, как прежде, скорее очень уставший. Так Хизаши говорил, когда не хотел юлить, когда хотел серьёзно поговорить, — Посмотри на меня. И Шота посмотрел. Сам не знал почему, может из-за того, что голос хоть и был не тем, но был максимально похожим на тот, который он любил. У всех ведь порой меняется голос в зависимости от настроения или времени суток - это было вполне нормально, вот он и отмахивался от подобного. Наивно. Глаза встретились с изумрудами, всё так же блестевшими на солнце, но не тем блеском лёгкого озорства и игривости. Немного потухшими, тоже уставшими. У Хизаши они всегда были такими, и голос, и глаза, и движения пропитывались усталостью, если тема касалась неприятного для него аспекта. Или Шота так просто думал? — Что? — он устало провёл ладонь по лицу, смахивая такое надоевшее бессилие. Хизаши лишь шумно вздохнул и опёрся бедром на столешницу, скретив руки на груди. Как всегда прекрасен, он всегда так делал, когда был недоволен: опирался на мебель, скрещивал руки, чтобы закрыться. Возле глаз пролегали маленькие морщинки, а брови хмурились. Одновременно такой родной и чужой. Они будто оба потеряли себя в череде последних событий, запутались в этом вихре дел, отмахиваясь от возможности банально поговорить, а сейчас оба делали вид, что всё в порядке. Точнее, делал Шота. Хизаши никогда не притворялся. Уж точно не перед ним. Когда-то точно. — Я не хочу об этом говорить снова, — твёрже произнёс Шота, но взгляд не вернул к бумагам, продолжал сверлить Ямаду, что явно смягчился, видя, как моментально оброс бронёй другой. — Ты знаешь, что я прав. Ты споришь сам с собой, — слегка склонив голову он, отчего светлые пряди мягко опустились на лицо. Хизаши поправил их за ухо, внимательно смотря на Шоту, который явно хотел будто бы сбежать из кухни, лишь бы не слышать его. Не поднимать эту тему, раз за разом разбивающий ему сердце. — Знаю, — тихо прошептал брюнет так устало, будто на него свалилась вся тяжесть этого мира. Ручка покатилась по столу, встретив в качестве препятствия стопку бумаг, один из листов мягко опустился на остальные, а Шота потёр переносицу, на секунду прикрывая глаза. Надо выпить кофе... А лучше наконец поспать. — Шота. — Хватит. — Ты должен... — Хизаши не успел договорить, как слегка вздрогнул от резкого удара ладонями о стол. — Это ты меня бросил! — руки обожгло болью, особенно правую, которая встретилась с металлическим корупсом ручки, но боль отрезвляла. Боль - это хорошо, боль означала реальность. — Ты меня бросил, — шумно выдохнул он, закрывая на секунду лицо руками, лишь бы перевести дыхание. Рука всё ещё пульсировала, напоминая о маленьком срыве. Нет. Не маленьком, далеко не маленьком. Атмосфера сгущалась, давя, душа. Заставляя желать сбежать отсюда, сбежать куда угодно, лишь бы не быть здесь. Душила так, будто он намотал на шею несколько галстуков и сжал, куда-то потянув себя. — Но ты всё ещё носишь кольцо, — спокойно произнёс Хизаши, хотя во взгляде мелькнуло что-то отдалённо родное. Шота вздрогнул, а после усмехнулся. Явно ведь издевался. Хотя нет, его Хизаши бы так не поступил, но, в этом и была проблема. Перед ним был не его Хизаши. Не тот человнк, которого он полюбил больше чёртовой жизни. Кто-то чужой. Шота вздохнул, далее потёр переносицу, раскрывая пальцы и рассматривая серебрянное кольцо на безымянном. Аккуратно провёл большим пальцем по ободку, пока на губах не появилась грустная улыбка. — Я тебе его не отдам, — резче, чем следовало, произнёс он и сжал ладонь в кулак, смотря на Хизаши. Как загнанный зверь. Может, он и был им. Его загнали в ловушку, из которой не было выхода. Или он просто его не искал? Блондин лишь выдохнул и оперся о столешницу. — Я и не собирался, оно твоё. Не делай из меня монстра, — чуть печально произнёс мужчина, отчего у Шоты неприятно закололо сердце. — Я не хотел тебя бросать, такие были обстоятельства, ты сам это знаешь, детка. Крупная дрожь прошлась по телу, а сердце заныло так остро, что перед глазами на секунду потемнело. Шота рвано выдохнул и вновь сжал ладони в кулаки так, чтобы ногти впивались. Отрезвляли. — Не называй меня так, — хрипло произнёс он, а заметив, как тень приближается, быстро махнул рукой, — не подходи. Хизаши поджал губы и отступил, вновь прижимаясь к столешнице. — Извини. Я не хотел причинить тебе боль. Мужчина провёл быстро ладонями по своим коленям, чтобы унять дрожь, переводя напряженный взгляд на человека, которого очень любил. Когда-то, сейчас, в будущем - без разницы. — Тогда что ты здесь делаешь? — Ты меня не отпускаешь, — пожал плечами Хизаши, внимательно, чересчур внимательно смотря на него, будто проникая в душу. — Дверь открыта. — Ты понял, о чём я. Шота... — Мне надо работать, — отмахнулся он, возвращая взгляд на бумаги, делая вид, что хоть что-то понимает, читая плавающие слова. Голова болела, руки подрагивали, а сердце ныло. Сбоку послышался обречённый вздох. Он не знал, когда жизнь пошла под откос. Или просто делал вид, что ничего не произошло? Делал вид, что всё осталось как прежде, пока остальные продолжали жить своими жизнями, шли дальше, отпускали и находили. Шота не мог. А потом в какой-то момент просто понял, что не хочет. Хочет жить в своём маленькой мирке, чтобы его никто не трогал и не окунал в жестокую правду, будто не пошли на смарку семь лет брака. Хотя они никогда и не шли насмарку. Несмотря ни на что, Шота очень любил это время, полные слёз, ссор, примирений, замалчивания, проблем, счастья, маленьких радостей, но главное любви. Последнего уже не наблюдалось в привычном, здоровом понимании этого слова, потому что психологи называли это зависимостью, с которой надо бороться, иначе это приведёт к разрушительным последствиям. После этого он отказался к ним ходить, несмотря на большие деньги, что на него потратили Оборо и Немури, чтобы хоть как-то помочь. Просто стал жить... как прежде? Как было. Когда он был счастлив. Но счастье быстро стухло в условиях этого мира, оставляя после себя обещанные разрушения. Разрушения касались только Шоты, не других людей, поэтому он продолжал клеить маленький пластырь под названием "игнорирование" на кровочащую рану. А ведь когда-то было хорошо. А он и не думал, что это закончится. Судьба всегда так, думаешь, что счастлив, потихоньку думаешь о рутине и вот... Подарочек. Только если подарок можно выкинуть, передарить или поставить на полку под видом полезной атрибутики, то такой подарок остаётся только навсегда.

***

— Да нет! Да, Шо, детка, ну прекрати, — недовольный голос из динамика телефона пронзал гробовую тишину квартиры, за окном слышались звуки города. Ночь вскрывала душевные раны, которые днём скрывались под бытом и делами. Вскрывала и заставляла страдать. Но, увитывая, что Шота сам открывал галерею и пересматривал фото и видео - именно он заставлял себя страдать, а не ночь. Или судьба? Он давно перестал анализировать свои дкйтсвия, поддаваясь мгновенному импульсу. — Я не фотогеничен утром, — Хизаши недовольно уткнулся в подушку лицом, укрываясь по голову одеялом. Лишь распластавшие пряди остались в кадре. — Ты прекрасен, сам ведь знаешь. Тем более, ты сам жаловался, что я тебя не снимаю, так вот, снимаю! — слышать собственный голос в записи было непривычно. Он и оказался каким-то чужим, каким-то слишком... Живым. Счастливым. Хизаши вынырнул из-под одеяла, продолжая недовольно смотреть в камеру, слегка щурясь от солнечного света. Он правда был очаровательным: немного растрёпанным, помятым и определенно сонным, однако маленькие морщинки около губ и яркие глаза выдавали чересчур хорошее настроение. Игривое. — Ну не утром же. Да всё. Прекращай, идём лучше ко мне, — требовательно произнёс блондин, вытягивая руки, — Потом поснимаешь. Идём ко... — запись прервалась под собственный смех из видео. Это не был какой-то значимый день, ни годовщина, ни день начало отношений, ни первый поцелуй, хотя даже это Шота смутно помнил под деланное возмущение Хизаши. Это был обычный день. Хотя нет, все дни, связанные с Хизаши были необычными. Просто тогда Ямада вернулся с ночного радио, поэтому и проснулся позже Шоты, что происходило очень редко, из-за чего возможности полюбоваться спящим не было. В тот день получилось даже заснять. Потом они долго валялись, Шота с удовольствием выслушивал все мнимые жалобы на то, что тот не так его понял, и всё плавно перетекло в то, во что обычно перетекает игривое утро женатых людей. В бой подушками и атакой щекоткой, где Айзава одержал безоговорочную победу лишь из-за того, что просто был невосприимчив к щекоткам, зато Хизаши хохотал до слёз. Шота рвано выдохнул и вытер слёзы, слегка улыбаясь при пересмотре этого видео. Он любил сонного мужчину, который так доверчиво тянулся в полусознательном состоянии к нему, так и держал в плену, пока полностью не проснётся. Ещё бормотал что-то до боли милое и глупое. Далее фотография, уже сделанная Хизаши. Шота порой сохранял или просил отправить фото, сделанные Ямадой, чтобы они были и у него. Какая-то беседка, деревянная, в традиционных тонах, на головах дурацкие венки из цветов, пока вокруг цвела сакура. Шота. Не он, нет, тот, на фото. Неизменно смотрел снизу вверх до боли влюбленным взглядом на чересчур довольного Хизаши. На всех фотографиях у него был примерно такой взгляд, потому что фотографироваться он не любил, а Хизаши было достаточно просто поцеловать его, чтобы убедить. И получалась такая реакция. Бесконечно влюбленный взгляд. Из груди вырвался новый полузадушливый вздох, Айзава перелёг на другой бок, чем сделал себе только хуже. Еле видимый лунный свет очерчивал пустую половину кровати, нетронутую, забытую. В забытие Шота аккуратно коснулся чужой подушки и так и оставил свою ладонь там. Мягкая ткань под шершавыми пальцами отозвалась холодом, колющим, будто специально. Возможно, он был мазохистом, потому что другого оправдания каждую ночь делать себе больно Шота не знал. А вообще одно из зол: не бьется в истерике, не режет запястья, не прыгает с крыши, не пьёт, а лишь пересматривает остатки прошлой жизни, не прелесть ведь? Раз никому не плохо из-за него, только если не считать самого себя, то всё шикарно, так ведь? Психолог с ним явно не согласился, назвав каким-то заумным определением, но Шота его уже не собирался слушать после слов "вам необходимо удалить всё". Что "всё"? Сердце? Мозг? Потому что Ямада оставил свои корни и там, и там, а Шота не имел ни желания от этого избавляться, ни квалификации садовника. Первое время пытался поддерживать вид красивого газона, даже одуванчики срезал, мол, смотрите, всё зашибись. А потом это "зашибись" разрослось с геометрической прогрессией этих самых цветущих одуванчиков, и газон благоговейно почил под сорняками. Это было жалко. Скитается как потерянный котёнок, который после нескольких лет тёплого дома выкинули на улицу в промёрзлую погоду, выбив из колеи. Смотрите: потерял хозяина и тут же подох с первым же холодом. Но Шота не жаловался, он умел подстраиваться, как бы это ни выглядело. К подполью подстроился, научившись не блевать при виде наркоманов и результатов их веселья, к студентам подстроился, научившись не убивать их взглядом, что, однако, было под вопросом. Однако проблема была лишь в том, что он не хотел подстраиваться. К этому нет. Будто с уходом Хизаши внутри всё резко опустело, покрылось инеем и просто заледенело. Было бы славно, будь оно так, но кого он обманывает? Ему всё ещё было очень херово. И с этим он тоже не собирался ничего делать. Боль означала реальность, если больно - он жив. Хотя жить - последнее, чего действительно желал мужчина. *** — Шота, рота подъем! — на него наскакивает сверху Хизаши, беспрерывно смеясь, заваливается и беззастенчиво лезет под одеяло в тёплые объятья. Ноги обжигает из-за холодных щиколоток, Шота ради приличия ворчит, но полностью забирает мужа в свой кокон одеяла. Он скорее чувствует, чем видит удовольствие Хизаши, его улыбку и бесконечную энергию. — Я сказал подъем, а не снова спать, детка. Мужчина тихо усмехнулся и уткнулся носом в светлую макушку, вдыхая запах шампуня. — Ты сам пришёл, — довольно промурчал тот, стискивая блондина в объятьях, на что получил лёгкий тычок в грудь. — Мы не будем валяться выходные в кровати, Шо, вставай. Надо помочь Оборо с переездом. — Пять минут, — ухмыльнулся тот, приоткрывая глаза и тут же увлекая в поцелуй Ямаду. Мягкий, ленивый, немного сопротивляющийся со стороны Хизаши, но стоило подмять того под себя, все претензии тут же утонули в ответном полустоне.

***

— Шота, Шота, просыпайся, Шота. Айзава приоткрыл глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом Ширакумо. Сон. Всего лишь сон. Волна раздражения и боли поднялась из глубин души, но тут же схлопнулась, оставляя тупое безразличие. Стоило уже привыкнуть. — Ты в порядке? Наверняка возился во сне. Вообще будить героев было достаточно обременительно, а подпольных уж тем более, после тяжелых миссий Шота и въебать мог, не проснувшись. Жаль, что сейчас это был кошмар, который и кошмаром толком не назвать, скорее потерянная реальность, когда-то давно забывшая. Желаемая жизнь. — Шота, — всё же от него требовали ответа. Айзава сел, чуть потянувшись, отчего плечо неприятно хрустнуло. — Ага. Конечно у того были ключи от их квартиры. Поправочка: теперь его квартиры. Проведя ладонью по лицу, Шота под молчаливый обеспокоенный взгляд друга направился в ванную. Нужно принять душ, и плевать, что это выглядит как натуральный побег. Горячая вода не отрезвляла, или она была холодной? Шота сам не заметил, в какую сторону крутанул кран, что-то лилось - и на том спасибо. Волосы неприятно падали на лицо, закрывая обзор. Бесило бы, если бы ему не было так плевать. Так и хотелось сесть на пол, свернуться клубочком, чтобы его никто не трогал. Как же жалко. Как же похуй. — Сегодня собираемся у Нем, будем только втроём, но если ты хочешь, можем позвать больше людей, — сразу начал говорить Оборо, стоило завидеть вышедшего мужчину из душа. — Зачем? — вытирать волосы полотенцем было слишком опрометчиво, пытаясь одновременно и кофе себе заварить, но, годы тренировок, твою ж мать. Молчание слегка затянулось, так что Шота перевел взгляд на Ширакумо и показательно выгнул бровь. Тот выглядел чересчур уж сосредоточенно, будто пытался выстроить в голове цепочку предложений по справочнику "Как разговаривать с суицидниками". — У тебя день рождения, — аккуратно произнёс он. Айзава вскинул брови и бросил взгляд на календарь. Да, у него был календарь, и что? Телефоном он принципиально не пользовался уже несколько дней, после того, как его чуть не завалили этими дурацкими "как ты?", "как ты себя чувствуешь?", "не нужно ли помочь чем?". Он существовал только ради галереи и сообщениями с одним единственным отправителем, который не писал ему уже несколько месяцев. Просто перечитывал переписки. Как в сопливой драме, ей-богу. Как же хочется застрелиться... — Ладно, — пожал плечами он и глотнул кофе, игнорируя ожог языка. Боль - это хорошо. Боль означает, что он жив. Ято всё реально. — Шота. — Я в порядке, — вздохнул тот, прекрасно понимая, что ему не поверили. Айзава вновь выдохнул. — Я продолжу сеансы с психологом позже, Оборо, не сейчас. Сейчас много работы, — из работы он конечно подразумевал работу над мозгом, а именно, как довести себя ещё сильнее, так как академия была пока закрыта на ремонт, и уроков он не вёл. — Шота. — Да что?! — всплеснул руками тот, уже с нескрываемым раздражением смотря на Ширакумо. — Что?! Говори уже! Хватит разговаривать со мной так, будто одно слово - и я в окно выброшусь, хватит! — чётче и чётче проговаривал он, переходя из крика в угрожающий шёпот. Глаза против воли вспыхнули красным, но боль пронзила быстрее, заставляя перестать использовать причуду. Да, с утра не стоило, когда глаза были чересчур чувствительными. — Только не ты, Оборо. Ты знаешь, что я терпеть не могу жалость, терпеть не могу вот это сожаление. Он меня бросил! — выплюнул он, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Он. Хизаши. Меня. Бросил, — прочеканил тот и резко выдохнул, чувствуя, как подкашиваются ноги, а из груди вырывается полузадушливый всхлип. Оборо молча подошёл к нему и обнял. Крепко так, как умел, непонятно, чтобы поддержать так, или удержать Шоту, чтобы не упал на пол. Почему-то всех их разговоры сводились к одному конкретному человеку, не много ли чести? Будто специально устроил всё шоу, чтобы посмотреть, что будет. А пиздец будет. Один большой сплошной пиздец.

***

Вечер с Немури и Оборо прошёл на удивление сносно. Шоте даже понравилось, позволило немного отвлечься, даже выпил немного, так, чтобы в мозгу чуть-чуть запуталось, позволяя всё списать на опьянение. Всё, кроме Хизаши, понятное дело. Стоял себе спокойненько у двери к спальне, скрестив руки на груди, Шота явно ощущал чужое раздражение и лёгкую злость, даже усмехнулся тихо. Конечно, до того, как понял, кто перед ним стоял. Даже удивиться не успел. — Что ты здесь делаешь? — устало спросил тот, направляясь мимо него вглубь спальни. Даже спорить не хотелось. Он устал. Так и завалился на кровать, хоть и сна не было ни в одном глазу, сердце стучало бешено, грозясь проткнуть лёгкие и вообще все внутренности. Лунный свет аккурат падал на волосы Хизаши, и Шота смотрел. Жадно смотрел, будто пытаясь прожечь этот образ у себя в мозгу. Ну так. На всякий случай. Кто знает, может это последний раз? Взгляд изумрудов заставил сжаться, затаить дыхание, игнорируя нарастающую боль. Боль - это хорошо. Боль означает... Да к чёрту. — Ты пойдёшь ко мне завтра? — тихо спросил Ямада, опустив взгляд, будто действительно мог что-то чувствовать. — Придёшь, Шо? Смешок, что больше на всхлип был похож, вырвался из груди, поднимая внутри ту волну разочарования и отчаяния, что он копил так долго. — Ты издеваешься надо мной? — Сам знаешь, что нет. Тебе это поможет, Шота. Я всегда приходил к тебе, но ты ни разу не был у меня, — аккуратно говорил тот. Какая же несправедливостб, вы посмотрите. Шота скорее почувствовал, чем увидел, как Хизаши сел рядом. Матрас прогнулся, а Шота впился взглядом в мужчину напротив. Зачем он это делает? Издевается? Хочет показать, что существует куда лучше, чем Шота? Это такой новый уровень пыток? Заявиться к бывшему как ни в чем ни бывало и позвать в гости, сделать вид, что ничего не было, да? В какой вселенной это вообще уместно? Отшил, так не трогай, дай залечить раны. Не заявляйся, когда вздумается, не делай больно, даже если Шота ждал любой встречи с замершим сердцем. — Пожалуйста. Один раз, — повторил он и лёг на бок напротив. Так они и лежали, лицом друг к другу, в миллиметрах, так близко, протяни руку и... — Шо. Не плачь. Какие глупости. Он взрослый мужчина. Он не плачет. Подумаешь, глаза застелило. Бывает. У него причуда вообще на глаза влияет, это всё из-за этого. Да. Подумаешь трясёт. Он привык. А может и нет. Может он никогда не хотел привыкнуть вот к этому. К редким встречам, что оставляет после себя зияющую пустоту. К встречам, что заставляет чувствовать себя преданным ещё раз, к встречам, которые он всегда очень ждал... — Скажи, что любишь меня, — неожиданно вырвалось у него, казалось бы, из сердца. Разбитого на тысячу осколков несколько месяцев назад и перекрошенных в пыль. Хизаши в удивлении поднял брови, а далее слегка нахмурился. — Шота... — Скажи. И я приду. Завтра приду, только скажи, — умоляюще произнёс он, прижимаясь ближе, лишь бы чувствовать его, лишь бы чувствовать хоть что-то. — Пожалуйста, Заши, скажи, что любишь меня... — истерика подступала незаметно, но очень целенаправленно. Вот гадина. Рыдания душили, но он сдерживал их, будто боялся пропустить хоть малейший звук от Ямады. — Ты сам знаешь, что это будет ложь, — грустно произнёс он, и это было хуже удара в сердце. Дышать стало невозможно, он задыхался. Задыхался в собственной любви к тому, кто его уже не любил. Но чёрт возьми, каким же он был жадным и жалким. — Тогда соври, — еле слышно, одними губами прошептал он, уже ничего не видя из-за слёз, — пожалуйста. Пожалуйста, хотя бы соври. Только скажи уже, что... — Я люблю тебя. Он не был готов. Может, никогда и не был готов. Думал, что Хизаши просто исчезнет, но нет. Хороший подарочек на день рождения. Просили - получили. Всё рухнуло. И всё, что держало его внутри, разлетелось вдребезги. Шота не почувствовал боли. Он почувствовал, что перестал существовать. Что тело стало чужим, пустым, ненужным. Боль пришла потом. Не сразу, через несколько ударов сердца. Она поднялась из пустоты, обжигающая, нестерпимая. Шота почувствовал, как она растекается по груди, заполняет каждую клетку. Грудь сдавило так сильно, что нельзя было вдохнуть. Он попытался и не смог. Воздух застрял где-то в горле, горячий, колючий. Он смотрел на Хизаши, сквозь слёзы, но смотрел. На лицо, которое было таким родным, а теперь стало чужим. На глаза, зелёные, спокойные, почти сожалеющие. Шота искал, искал намёк на правду, искал, хоть что-то, что подтвердило бы: да, его любят. Но нет. Не любят. Надо взять себя в руки, он ведь знал это, знал, что Хизаши будет врать, знал, что сам попросил, а сейчас медленно умирает от собственной просьбы. А потом закричал. Потому что было уже нестерпимо больно. Потому что хотел, чтобы это была правда, потому что хотел, чтобы Хизаши действительно его любил. Потому что уже не мог так жить, потому что он устал, неимоверно устал. Потому что сам любил Хизаши до безумия.

***

Шота сам не понял, как заснул, а точнее, вырубился. Солнце слепило глаза, но было так... Плевать. Время лечит, да? Как же глупо. Надо сорвать этот пластырь раз и навсегда, он обещал, надо сделать это. Хизаши хотел, а Шота привык делать всё, что только хотел Хизаши. Ключи, машина, к черту кофе, и дорога. Бесконечная дорога к дому Хизаши. Потому что он обещал. По бокам тянулись аккуратные зелёные лужайки, кое-где посыпанные белым гравием. Солнце светило ровно, не ярко, но достаточно, чтобы тени от старых лип казались чёткими, почти графичными. Воздух был прозрачным и неподвижным. Пахло влажной землёй и чем-то ещё горьковатым, неуловимым. Вокруг было тихо. Настолько тихо, что Шота слышал собственное сердцебиение, ровное, спокойное, чужое. Он опустился на корточки и провёл ладонью по холодной поверхности. Камень был шершавым, с мелкими сколами по краям. Кто-то недавно мыл его, на влажной ещё плите лежало несколько свежих лепестков. Шота не стал их смахивать. — Я обещал прийти, — прошептал он. Голос прозвучал глухо, устало. — Я пришёл. Он сел на землю, не боясь испачкаться, вытянул ноги и прислонился спиной к тёплому ещё камню. Прикрыл глаза. Вспоминал. Мысли тянулись на удивление спокойно, ему и было спокойно, впервые за несколько месяцев по-настоящему спокойно. Вспоминал, как голос Хизаши звучал по утрам: хриплый, сонный, недовольный, что надо вставать. Как он смеялся: громко, на всю комнату, так что соседи стучали по батарее. Как он играл на гитаре, сидя на подоконнике, и от его музыки у Шоты замирало сердце. Он вспоминал, как Хизаши называл его деткой. Как щипал за щёку, когда злился. Как обнимал: крепко, так, что трещали рёбра. Как шептал «спокойной ночи» в темноту, думая, что Шота уже спит. Шота не спал. Он никогда не спал, когда Хизаши был рядом. Он слушал его дыхание, считал вдохи, ему нравилось прижиматься ухом к чужой груди и слышать сердцебиение. Хизаши никогда подобного не понимал, но не противился, лишь поглаживал по волосам и тихо улыбался. Любил. Шота прижался щекой к холодному камню и закрыл глаза. На несколько секунд - или на минуту - он позволил себе поверить, что Хизаши просто молчит. Что он здесь, рядом, дышит в такт. Что рядом, как был вчера. Слёз не было, будто мужчина вчера всё выплеснул, оставляя пустоту. — Скажи, что любишь меня. В последний раз. Пожалуйста. Даже если это будет ложь, — тихо прошептал он, смаргивая влажность в глазах. Вновь аккуратно провёл пальцами по камню, невесомо, совсем нежно. — Ты меня бросил... — улыбнулся он, зажмурившись на секунду. Он знал, что Хизаши его любил. Но никогда не скажет, что любит. Потому что любить уже не может.

Ямада-Айзава Хизаши

Умер в возрасте тридцать один год.

Муж, друг, коллега, герой. Помним, любим, скорбим.