"Ты волшебник, Гарри!"
Почти стерильная тишина погружённых в траур подтрибунных помещений огромного гудящего стадиона звенящим в ушах ужасом осознания отражает от стен его торопливые шаги.
Он замедляется, стараясь чуть меньше издавать неотвратимо приближающих катастрофу звуков своими лакированными, возможно ещё пахнущими кожей новыми туфлями.
И, растирая руками, кажется, довольно помятое, но не по меркам слёта в ¼ чемпионата мира лицо, периферическим зрением покрасневших, выжженных светом тысяч софитов глаз цепляется за яркое белое пятно формы на фоне кроваво-бордовых баннеров их несбывшейся мечты.
Господи!
Сгорбленный, сжавшийся до микроскопических размеров силуэт, неритмично сотрясаясь приглушёнными тканью формы рыданиями, отпечатывается на роговице новыми образами поверх старых ран.
Он останавливается в паре шагов, возвещая о своём присутствии лишь скрипом подошв и шелестом глубоких, ещё пока не сбившихся вдохов.
И, запуская в волосы длинные, предательски трясущиеся пальцы, кажется, начинает чувствовать приближающийся привкус панической атаки, подступающий желчью к корню языка и влагой к воспалённым глазам.
Сколько ему?
Ещё нет и тридцати?
У него дома остался сын ненамного младше!
Покорёженно булькающий в горле стекающими по разодранному от криков горлу слезами всхлип замирает в пространстве, новой вереницей крупных пятен расплываясь по синтетической ткани, пестрящей наклейками спонсоров.
Он поджимает губы, как делает это каждый раз, когда мяч влетает в их ворота.
Но как не делал никогда, когда он не влетал в чужие!
И, резко дёргая поддушивающий узел галстука, удавкой затягивающийся на шее мыслями о предстоящем увольнении, беспросветном дерьме, вылитом на команду, и собственным бессилием перед толпой, опускается на прохладный металл перил, облокачиваясь спиной о стену.
У него дома сын примерно его же возраста!
И он может просто выключить телевизор!
Закрыться в комнате.
Может, размазывая по лицу незамысловатый грим, пустить одинокую слезу.
И где-то через неделю, снова замотавшись в круговороте жизни, забыть об этой досадной оплошности до следующего чемпионата мира.
Ещё на четыре беззаботных года!
Но Гарри…
— Извини…
Выпущенный сквозь искусанные губы воздух приглушённым бормотанием опускается на сердце очередным грузом, кровоточащей раной, подкруживая гудящую начинающейся мигренью голову.
Он поднимает взгляд.
И, сдерживая порыв, в котором незамедлительно машинально руки уже тянутся к мелко трясущимся плечам, слегка качнувшись в сторону, будто в попытке не потерять такое нужное сейчас равновесие, наклоняется ближе, заглядывая в чужое лицо.
Но Гарри не забудет этого никогда!
— Даже не думай!
Почти родительское, поспешно выпущенное из лёгких коротким выдохом, укоризненно грубоватое, но такое торопливо-отчаянное предупреждение остаётся на плече отрезвляющей тяжестью прикосновения.
Он поднимает руку.
И, будто объясняя ребёнку очевидные, но ещё такие непонятные для него вещи, упирается пальцем в чужую грудь, пытаясь поймать лихорадочную траекторию стыдливо мечущегося взгляда.
Потому что даже если он когда-нибудь и захочет это сделать, очередной оставшийся на влажных смятых простынях полуночный кошмар напомнит ему об этом!
С силой сжимая синтетическую ткань, пальцы, собираясь в кулак до побелевших костяшек, сжимаются вместе с поскрипывающими друг об друга зубами.
Он тянет через нос влажный душный воздух, сочащийся в коридор из приоткрытых стадионных дверей.
И, опуская взгляд в пол, делает вид, что не видит, как, поблёскивая в приглушённом свете гудящих над головой ламп, срываясь со слипшихся иголок светлых ресниц, слёзы снова начинают бежать по бледным впалым щекам.
Что он сделал не так?
Где, чёрт возьми, проебался?
Вспыхивая не покидающими голову воспоминаниями, картинки прошлого, будто заготовленные садистски издевающейся над ним памятью, расплываются под трепещущими веками вереницей его личного нескончаемого ада.
Теперь Гарри ждёт это же?
Годы заточения в собственной голове?
Годы самоненависти?
Годы раздумий о том, что он мог сделать по-другому?
Это то, что он и вся эта грёбаная Англия с её болельщиками собираются приподнести ему в подарок за годы блестящей карьеры и преданность сборной и стране?
Оплетая чужое хрупкое, всё ещё дрожащее от рыданий тело, руки сами прижимают ближе, позволяя раскрасневшимся всхлипывающим носом зарыться в чужую размеренно вздымающуюся, пахнущую ещё не выветрившимся адреналином игры и горьковатым одеколоном грудь.
Гарри вжимается в него всем телом, пропитывая слезами тонкий хлопок футболки и отчаянно цепляясь за чужие плечи, будто за последнюю стабильность в жизни.
И, прерывая вновь возобновившиеся с новой силой всхлипы, порывисто раскрываясь, губы едва различимо шепчут:
— Я с тобой, Гарри. Всё в порядке. Я с тобой.
Потому что так, как с ним, больше не должно быть!
Больше не будет!
И он сделает всё, чтобы позаботиться об этом лично.
Лично о Гарри.
