Упыри 3

༺ дмитрий ༻

      Дашкевич перечитывал выписку из лавки на Гороховой, где торговали дешёвой, но приличной женской мелочью: брошами под золото, стеклянными камнями, перчаточными коробками, лентами, шпильками, гребнями, маленькими зеркальцами с цветными спинками и прочим. Приказчик вспомнил доктора. Не имя — имя он не знал, но лицо: высокий, чистый, с нависшими веками и бородой, уже в годах. Он заходил не впервые и покупал «бедным пациенткам» безделицы. Иногда выбирал приличные, почти дорогие, иногда — попроще, но не самые дешёвые. Такие для женщины с плохой репутацией выглядели щедро. В счётной книге лавки оставалась запись: товар отпущен по расписке доктора Михаила Матвеевича Острога, с оплатой в конце месяца, потому что доктор прежде уже платил исправно.       Через полчаса пришла новая записка от наружного: извозчик с Сенной опознал Острога по описанию и вспомнил поездку к меблированным комнатам на Большой Мещанской в вечер убийства Катьки. Доктор вышел за квартал, велел не ждать. Дашкевич положил записку рядом с выпиской из лавки. Для задержания этого хватало. Хватало, чтобы взять человека, пока он не исчез, не дошёл до Татьяны, которая всё ещё находилась в доме под видом горничной. Она ведь там, скорее всего, теперь не пила, не ела и не спала. Нужно было вытаскивать её как можно скорее.       Дашкевич взял колокольчик и позвонил. — Барона фон Гейля ко мне. Острога задержать немедленно, но без шума и участия городовых. Задержание оформить распоряжением Особого отделения. Сумку, карманы и бумаги принять по описи. Флаконы не вскрывать до Лебедева. Всё, что будет при нём, — отдельно, с подписями двух служащих.       Дежурный записывал, почти не дыша. — И ещё, — добавил Дашкевич. — Как только Острог будет взят, немедленно известить дом Благовидова, если он не там. Передать Татьяне Алексеевне: прикрытие окончено, она уходит. Немедленно. — Слушаюсь.       Адриан вошёл через несколько минут. Дашкевич молча подвинул ему выписку из лавки и записку извозчика. Адриан прочёл, не садясь. — Думаете, он заговорит? — Может начать играть, потребовать адвоката, упасть в обморок. Может назвать всё врачебной помощью бедным женщинам и обвинить нас в том, что мы мешаем милосердию. Поэтому брать спокойно, изъять все его вещи. Отдельно проверить карманы, подкладку, футляр для очков, рукояти инструментов. Такие люди прячут важное не там, где будут искать.       Адриан кивнул.

༺ острог ༻

      Острог вышел из аптеки. Аптекарь опять завернул порошки в тонкую бумагу — дешёвую и рыхлую, и узелок теперь лежал в кармане ненадёжно, пачкая подкладку горьковатым лекарственным прахом. Он поправил очки, прижал локтем врачебную сумку к боку и уже повернул к извозчикам, прикидывая, успеет ли до Благовидова раньше обеда, когда рука взяла его за рукав выше локтя. — Михаил Матвеевич Острог?       Второй человек уже стоял у левого плеча, заслоняя мостовую. Острог увидел жетон. — По распоряжению Особого следственного отделения. Пройдёмте.       Острог вцепился в ручку сумки и потянул к себе, не понимая ещё, кого спасает — себя или эту чёрную кожаную утробу со склянками. Ремень впился ему в ладонь через перчатку. Внутри ударилось стекло. Один пузырёк звякнул, и этот звук хлестнул его сильнее, чем чужая рука на локте. — Осторожно, болваны! Там растворы! — Сумку отдайте. — Не трогайте!       Его рванули к экипажу. Острог оступился на мокрой кромке мостовой, каблук съехал в лошадиную жижу, шляпа сползла на бровь. Он ткнулся плечом в грудь человеку справа и услышал над ухом короткое сопение. Очки перекосились. Сквозь одно стекло Петербург пошёл криво: аптекарская вывеска, жёлтые окна, тележное колесо, женщина с корзиной, собачья спина под дождём. — Михаил Матвеевич, не устраивайте сцену. — Я врач. — В экипаж. — Я сказал, я врач!       Он ударил локтем назад, попал по чужой пряжке, но отшиб кость так, что в руке сразу заныло до плеча. Сумку вывернули из пальцев. Ручка ушла с кожаным скрипом, ноготь под перчаткой больно подался назад. Он дёрнулся в сторону переулка. Острог побежал тяжело, хватая воздух открытым ртом. Воротник душил, пальто липло, а под подошвами скользила размятая солома. Переулок впереди уходил между глухими стенами к проходному двору. Там были мусорные ящики, задняя лестница трактира, низкая арка с облупленной известью.       Пальцы схватили его за ворот сзади. Острог закашлялся и рванулся. Ткань сюртука хрустнула у шва, и он выскользнул, оставив в чужой руке только пуговицу. Молодой господин, тот самый, что стоял слева, ударил его сбоку плечом. Острог налетел на стену, локтем сбил с подоконника пустую бутылку, и стекло разлетелось по грязи прозрачными зубами. Он попытался поднять руку, чтобы защитить лицо, но получил по затылку. Свет в переулке разом стал белым, затем всё исчезло.       Сначала Острог почувствовал привкус крови, смешанный с кислой сухостью и аптечной горечью, застрявшей у нёба. Он несколько раз пошевелил челюстью, проверяя зубы. Левую щёку изнутри распирала припухлость, на слизистой тянулся рваный край, куда, должно быть, пришёлся удар. Затылок ныл тяжёлой навязчивой болью под волосами. Кожу не рассекло, но под пальцами, когда он дотянулся, нашлась вздутая болезненная шишка.       Он открыл глаза неохотно, через резь под веками. Лампа горела под потолком в проволочной клетке, и свет от неё лежал на стенах жёлтым засаленным налётом. Решётка перед ним двоилась: прутья то расходились, то снова сходились в неровную чёрную гребёнку. Острог выругался без голоса и нашарил очки возле бедра. Оправа уцелела. По правому стеклу шла тонкая косая трещина, короткая у переносицы и шире к краю, с мелкой пылью в самой жилке разлома. Он провёл ногтем по стеклу.       Очки сели криво. Трещина резала правую половину камеры, и сторож за решёткой сразу сделался составленным из двух плохо пригнанных частей: тёмный мундир отдельно, мясистая скула отдельно, палец в книге отдельно. Книга лежала раскрытой на столике, но сторож не читал. На столешнице виднелись круги от кружки, крошки чёрного хлеба, огрызок карандаша, коробок спичек с размокшим углом.       Острог попробовал сесть. Тело выполнило это движение: сначала напрягся живот, потом дёрнула шея, затем в глазах пошла чёрная мелкая крупа. Желудок подкатил к горлу кислой волной. Он согнулся, упёрся ладонью в край лавки и замер, пережидая. Рвоты не было. Речь, если удастся заговорить, скажет больше о его состоянии. Пальцы слушались: он сжал правую руку, разжал, коснулся большим пальцем указательного пальца, затем среднего и безымянного. Левый локоть саднило.       Память вернулась с того места: аптека, бумажные свёртки в кармане, рука на рукаве, голос, стеклянный звон, переулок… Короткий удар сзади. Хорошо поставленный удар. Острог опустил пальцы, посмотрел на тёмные следы под ногтями и медленно вытер их о внутреннюю сторону пальто. — Эй, — сказал он.       Голос вышел хриплый. Сторож поднял глаза от книги. Палец между страницами остался на месте. — Проснулись? — Где моя сумка? — При деле. — Я спрашиваю, где она. — Сказано: при деле.       Острог провёл языком по разбитой щеке и сплюнул на каменный пол тёмную слюну. Кровь легла маленьким пятном возле ножки лавки, быстро потеряла блеск на холодном камне. — Если там разбили хоть один флакон, Вам всем не поздоровится.       Он хотел сказать ещё, но затылок ответил густым ударом, и пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не выдать тошноту. Острог сидел на лавке боком, в надорванном воротнике, и считал дыхания до следующего приступа дурноты.       Ждать пришлось недолго. Дверь подвала открылась с железным лязгом, по ступеням спустились двое. Один отпер камеру. Острог поднялся, держась за стену в первую секунду, потом заставил себя выпрямиться. — Пойдёмте, доктор.       Они вывели его из камеры, провели по узкому коридору, где стены потели холодной влагой, потом вверх по лестнице. С каждым пролётом воздух менялся: сырой подвал отступал, появлялись воск, бумага, пыль ковров, ламповое масло, мокрое сукно, табак, тяжёлый чиновничий запах учреждения, которое умеет прятать насилие под хорошим деревом и зелёными абажурами. Острог шёл между двумя людьми, не связанный, но плотно взятый под локти. Голова болела сильнее с каждым шагом. Трещина на очках резала коридор пополам.       Кабинет был большим, тёмным, с высоким окном, тяжёлыми шторами, шкафами до потолка и столом, на котором лежало множество аккуратных стопок бумаг. За столом сидел высокий широкоплечий мужчина лет сорока. — Граф Дмитрий Александрович Вронский-Дашкевич, — представился он. — начальник Особого следственного отделения. Доктор Михаил Матвеевич Острог, Вы задержаны по подозрению в причастности к делу об убийствах женщин с жёлтым билетом. При задержании Вы оказали сопротивление, попытались бежать и ударили служащего. После этого к Вам была применена сила. — Удивительно любезно, — сказал Острог. — Вы всегда начинаете следствие с того, что калечите врачей посреди улицы? — Только по необходимости.       Дашкевич указал на стул перед столом. Острог сел, потому что голова всё ещё гудела и стоять дальше было тяжело. На столе справа лежала его раскрытая сумка. Рядом лежали какие-то бумаги, лавочная книга или выписка, несколько маленьких пакетов, пузырёк с бурой жидкостью, письмо. Острог не позволил себе смотреть слишком долго ни на один предмет, чтобы не выдать беспокойства слишком явно. — Вы должны немедленно отпустить меня, — сказал он. — Я нужен больному человеку. И всё, что Вы себе вообразили, совсем не так, как Вам кажется. — Расскажите, как всё обстоит на самом деле.       Острог усмехнулся. Усмешка отозвалась болью в разбитой губе. — Вы не поверите. — Попробуйте. Доктор, я повидал достаточно, чтобы смеяться раньше времени.       Острог прищурился и рассмотрел его заново: осанку, складку у переносицы, чистый край манжеты под тёмным рукавом. Острог задержал на нём взгляд. Ему показалось, что он слушал. По крайней мере, пока. Не хватался сразу за самое удобное слово, не торопился объявить порошок ядом, женщину — истеричкой, врача — мясником с дипломом.       Раздался стук, и после разрешения в комнату вошёл мальчишка лет шестнадцати или семнадцати — тонкий в кости, белокурый с крупными голубыми глазами. Мундир сидел на нём идеально, но кисти у манжет выдавали возраст — узкие, почти детские, с розовой кожей у ногтей. Острог задержал на нём взгляд, не задав ни одного вопроса.       Острог провёл большим пальцем по трещине на очках. Стекло царапнуло кожу тонким холодным ребром. — Раньше надо было спрашивать, — сказал он. — До того, как Ваши люди полезли в мою сумку. Я хочу пить.       Дашкевич перевёл взгляд на сопровождающего. Тот вышел и через минуту вернулся со стаканом. Острог взял его обеими руками, не потому, что пальцы слегка дрожали. Он выпил половину, остановился, провёл языком по разбитой губе и почувствовал кровь. — Если я начну, — сказал он, глядя на трещину в стекле собственных очков, через которую край стола ломался на две несовпадающие линии, — Вы решите, что я сумасшедший. — Тогда приступайте по существу.       Острог поставил стакан на стол. Горло всё ещё было сухим, но голос постепенно возвращался. Дурнота от удара отступала неровными толчками. Вместе с этим к нему возвращалась старая больничная хватка ума — привычка резать чужие слова на дозы, сроки, симптомы, примеси, как нарыв режут до живого мяса, не слушая молитв над тазом с карболкой.       Он взял очки за дужку, подвинул выше на переносицу и оглядел стол. Сумка стояла раскрытая, вывихнутая, с откинутым брюхом. Ремень свисал с края, кожа у замка была содрана до рыжеватой бахромы. Письмо лежало рядом, на чужой промокательной бумаге, уже напитавшейся чернилами и табачной золой. На одном ярлычке распухла синяя клякса. Кто-то брал флакон влажными пальцами, и чернила пошли по бумаге мохнатым расползшимся краем. Острог задержался на этом следе. Потом перевёл взгляд на письмо, на смятый угол рецепта с полукруглой грязью от ногтя, на свою сумку, обезображенную казённым усердием, и только после этого посмотрел на Дашкевича. — Это всё тянется уже очень давно. 1880 год санкт-петербург, санкт-петербургская губерния…       В тот день у селёдочной лавки стоял тяжёлый рассольный дух: солёная бочка сочилась у клёпок, мокрая рогожа темнела под ногами, а рыбья чешуя липла к доскам мелким серебряным сором. Мартовская грязь у мостовой уже пошла бурой кашей с конским навозом и талым снегом. Маруся стояла сбоку от прилавка, возле дверного косяка, где ветер меньше бил в грудь. На ней был зелёный платок. Из-под края выбилась прядь, прилипшая к щеке. Она держалась за живот одной рукой, другой придерживала расползающуюся полу пальто, слишком тонкого для начала весны: дешёвый суконный воротник вытерся до сизой основы, пуговицы были разные, на подоле засохли тёмные брызги уличной жижи. — Пошла прочь, Маруська, — сказал лавочник и стукнул деревянной меркой по краю бочки. — Не стой у дверей. Люди рыбу брать идут, ты мне их распугиваешь.       Она рассмеялась ему в лицо. Смех вышел трескучий и простуженный. Зубы у неё стучали, и каждый смешок ломался на мелкие щелчки. — А ты селёдку свежей держи, Степаныч, тогда и на меня смотреть некогда будет. — Я тебе вчера рассолу дал.       Острог остановился у самой скобы, о которую уже успел соскоблить с подошвы мокрую глину. Он тогда ещё носил хороший сюртук, гладкий у плеч, с крепкой подкладкой. Маруся заметила его сразу — оглядела его воротник, затем перчатки и шляпу, остановилась на чистой манжете под рукавом. Взгляд был приценивающийся. — Вам дурно? — спросил он. — Мне? — она прижала ладонь к животу крепче, и красные костяшки натянули потрескавшуюся кожу. — Мне всегда прекрасно, барин. — Я врач. Я могу помочь.       Маруся чуть наклонила голову. От неё пахло папиросным дымом, дешёвой пудрой и селёдочным рассолом. — Сколько? — Нисколько. — Врёте. — Денег не нужно. — Тогда чего нужно?       Она сказала это без жеманства, почти скучающе. Голос у неё был охрипший от простуды, папирос и ночных разговоров под фонарём.       Острог привёл Марусю домой. Она не снимала платка, пока ела хлеб, размачивая его прямо в чае. На запястье у неё темнел след мужской ладони, ниже локтя кожа была стянута старым ожогом. На шее, под воротом, держалась красная полоса от дешёвой ленты, краска въелась в кожу и не сразу сошла даже от тёплой воды. Она позволила осмотреть себя. У неё был кашель, лихорадка, боли, следы дурного лечения, воспаление, истощение, застарелые последствия её жёлтого билета.       Маруся осталась сперва на неделю, потом на две, а затем перестала спрашивать, когда ей уходить. Она привыкала к чистой простыне. Деньги, подаренные Острогом, прятала под матрацем. Первое время просыпалась при каждом шаге на лестнице и хваталась за нож для хлеба, который держала под подушкой. Днём могла задремать над тарелкой, ночью сидела у окна, кутаясь в шаль, курила его папиросы и смотрела на улицу, как смотрят на бывшего хозяина — с ненавистью. Острог покупал лекарства, приносил бульон, менял бельё, раздражался, когда она смеялась над его латынью, и сам начинал смеяться, потому что Маруся умела произнести любое ученое слово так, что оно становилось неприличным ругательством.       Он женился на ней позже, чем следовало бы честному человеку. Сперва называл происходящее простой заботой, затем лечением. В конце концов однажды утром увидел её у печи: босая, с мокрыми волосами после мытья, в его старом халате, она держала над огнём ложку с сахаром, чтобы сделать себе жжёнку от кашля, и ругалась на пламя за медлительность. Халат болтался на ней, рукав сползал до пальцев, на щеке от жара выступило живое розовое пятно. Острог стоял у двери с аптечным пакетом в руке и не мог вспомнить, зачем покупал порошки. Ему было всё равно на скандал и на то, что его частная практика пострадала — почти все клиенты перестали приходить, когда узнавали, что он похлопотал о снятии с учёта уличной девки и женился на ней.       Болезнь вернулась через вторую зиму. Маруся стала медленнее подниматься по лестнице, потом начала держаться за перила, потом села прямо на ступени между этажами и сказала, что пусть он идёт к чёрту, она только поправит чулок. Ночами простыня под ней становилась мокрой. Под утро её бил озноб, зубы стучали о край чашки, а к полудню жар красил щёки пятнами. Боль внизу живота возвращалась приступами. Во время одного она вцепилась зубами в край простыни, чтобы не кричать. Острог потом долго выдирал из ткани тёмные ниточки, пропитанные слюной и кровью из прикушенной губы.       Он делал всё, что должен был делать врач, и всё это постепенно становилось издевательством. Слушал лёгкие, записывал хрипы, проверял мокроту, грел припарки, отсчитывал капли, спорил с аптекарем, писал профессору, занимал деньги. В тетради росли слова: хроническое воспаление, поражение лёгких, истощение, старые инфекции, последствия абортов, рубцы, лихорадка. Маруся худела, злилась, просила селёдки, отказывалась от молока, ругала за бульон и однажды запустила в стену склянкой, когда он сказал, что ей надо беречь силы. Стекло разбилось у плинтуса, лекарство потекло к щели в полу, комната запахла горькой травой и спиртом. Острог наклонился за осколками, порезал ладонь. Маруся увидела кровь на его пальцах и заплакала.       Смерть пришла утром, когда внизу уже гремели молочные бидоны. В соседней квартире ребёнок просил каши. Маруся лежала на спине, в чистой сорочке, с впавшими щеками и волосами, заплетёнными кое-как, потому что ночью она не дала расчесать себя как следует. Острог сидел рядом и держал пальцы на её запястье. Пульс ушёл под кожу, тонул, возвращался, снова пропадал. Он продолжал считать уже после того, как считать стало нечего, потому что надеялся и ждал. Потом поправил одеяло на её груди, закрыл ей рот, потому что нижняя губа отвисла. В тазу стояла розовая вода. На стуле висел зелёный платок. Он взял его, поднёс к лицу и вдохнул: дешёвое мыло, папиросный дым, волосы, лекарство. 1883 год...       Однажды Острог встретил путешественника у пристани. Там сидели люди, привезшие издалека меха, чай, рыбу в бочках, экзотические болезни печени и рассказы о других городах и странах. Лицо того путешественника было обветренное, с растрескавшимися губами и удивительно узкими руками. Он держал в кармане трубку и всё время трогал её через ткань. Острог пил тогда вино, а мужчина рассказывал о Дальнем Востоке. Он описывал реки, которые весной тащили лёд с грязным подбрюшьем и сдирали с берегов брёвна и дохлую рыбу. Он говорил об Амуре, Уссури, о факториях с пахучими шкурами в амбарах, о миссионерах, мёрзнущих над азбуками, о ссыльных, которые в тайге быстро начинали молчать по-звериному.       Потом пошли рассказы о стойбищах. О рыбьем жире в закопчённых чашках, полосах юколы под навесом, собаках, способных всю ночь лаять. Путешественник повидал там бубны, натянутые кожей, с дребезжащими железками по краю, старух в одежде из рыбьей кожи, пропахнувших дымом. Приезжий путал названия племён, сам себя поправлял, выговаривал то «гольды», то «нанайцы», то «орочи». Острог смеялся впервые за месяцы, просил рассказать про медведей, про китайцев и разбойников на тропах. Он рассказывал и про это тоже: про хунхузов, про караваны, про чай, пропахший мышами и сырой парусиной, про офицера, который на морозе лишился уха и потом хранил его в спирту для забавы гостей.       О мёртвых они заговорили, когда окончательно опьянели. Среди рассказов о шаманах, о запретах у костра, о том, как нельзя наступать на след старика, нельзя звать больного по имени после заката, нельзя смеяться над собакой, которая не входит в чум. Там было много слов, чужих для русского уха: сэвэн, буни, какие-то лесные хозяева, речные души, женские тени у воды, болезни, пришедшие не от сырости и не от гнилого мяса. Одно слово он произнёс глуше прочих — келе, кажется, — и сам тут же поморщился, махнул рукой. — Местное. Те же черти, что и у нас. Это не один дух, а множество разных: одни представляют собой болезни и ведут охоту на людей, другие — питаются их внутренностями.       Острог не стал спрашивать. Приезжий всё равно рассказал обрывками: у одних мёртвые не любят, когда им не отдали долг, у других собака видит лишнюю ногу рядом с хозяином. Потом говорили уже о другом: о дорогах, о телеграфе, о цене соболя.       Он хотел уехать. На восток, к этим рекам, к снегу, к людям, которые называли зло иначе, чем его называли местные. Хотел добраться до места, где чужие байки, может быть, объясняли то, чего не объяснила анатомия: почему спасённая женщина умирает в чистой постели, почему врач держит пульс и не может удержать жизнь, почему любовь приходит после грязи, а смерть всё равно забирает. 1884–1887 годы…       Вскоре денег не стало: они все уходили на бутылки. Сначала подороже, приличные, потом попроще, потом такие, после которых язык утром казался обожжённым. Началось падение на дно ямы. Сначала он стал забывать о визитах и без того редких пациентов. Затем стал брать деньги вперёд и не всегда их отрабатывал. Потом стал делать липовые справки для купца. Продал микроскоп, заложил отцовские карманные часы в ломбард, выносил связками книги. Последним он продал анатомический атлас, который ему купила Маруся вскоре после свадьбы. Из собственной квартиры, доставшейся в наследство, он попал в ночлежки. Воздух там был смердящий — с чужим кислым потом, грязью, водкой и квашеной капустой. Люди спали, прижимая к животу сапоги. Один старик всё время считал деньги во сне и просыпался, если рядом звякала пряжка. У Острога однажды украли пальто. Он долго смеялся над этим в углу, пока смех не перетёк в слёзы.       Зимой он проснулся в подвале ночлежки у самой стены. Штукатурка отсырела и сыпалась белой крошкой ему на рукав. В соломе шевелились вши. Старуха с распухшими ногами протянула ему кружку спирта, разведённого аптечной дрянью. Острог взял её обеими руками. Ногти были чёрные, подушечки красные, потрескавшиеся. В мутном осколке зеркала на стене он увидел лицо с опухшими веками, синяком под глазом и засохшей рвотой на воротнике. Человек, которому прежде он велел бы промыть желудок, связать при буйстве и держать под надзором. Он швырнул кружку в зеркало, и то треснуло. Спирт брызнул на кирпичи, старуха заорала, кто-то полез на него, требуя заплатить за испорченное. Ему разбили губу, он потерял зубной осколок где-то в соломе, а утром вышел из ночлежки без шапки и больше не пил.       Трезвость стала наказанием. Тело требовало спирта. Ночью он просыпался на полу, с пальцами, вцепившимися в доски. Пот вонял тухлым мясом. Под кожей у предплечий шли мелкие зудящие иглы. Несколько недель он слышал кашель Маруси, хотя там жил вдовец-сапожник с сыновьями. Кашель затем ушёл, но бессонница осталась. Через старого профессора, который помнил его прежним, Острог получил место в Лондоне: ниже его образования, ниже прежней гордости, зато с крышей, столом, работой при лечебнице и жалованьем, которого хватало на чай, хлеб, уголь и чистый воротник. 1888 год…       В лондонских доках пахло углём, рыбой, смолой и дешёвым ромом. Газовые фонари давали жёлтые пятна на мокрой мостовой. Острог снимал комнату под крышей, каждое утро смотрел на свои руки и проверял, не дрожат ли. Руки держались. Он переводил, вёл записи, помогал при больных, иногда принимал русских бедняков.       Газеты начали писать об убийствах.       Они лежали в кофейнях, у цирюльников, на столах приёмных, раскрытые на одинаковых словах: woman, night, knife, prostitute. Английское «prostitute» звучало не так мерзко, как русское «проститутка». Острог читал и видел Марусю у лавки с селёдкой — до его комнаты, до чистой постели. Лондонские женщины стояли у фонарей в мокрых юбках, с платками на волосах, с румянами, которые дождь размазывал у края губ. Они смеялись, кашляли, торговались и уходили с мужчинами в арки. Острог приносил чай, хлеб, порошки от кашля. Одна рыжая сказала ему, что если он желает помочь, то пусть принесёт три шиллинга. Он принёс. Она взяла деньги, поцеловала его в щёку мокрыми губами и ушла с матросом.       Одним вечером он увидел мужчину у бойни.       Туман смешивался с тёплым скотским паром. Женщина стояла возле фонаря, поправляя красную ленту на шее. Мужчина в тёмном пальто говорил с ней, наклонившись близко. Воротник закрывал нижнюю часть лица, шляпа сидела низко, перчатки были светлые, чистые, дорогие для этих улиц. Женщина улыбалась, потом подбородок у неё двинулся назад, лента скользнула по горлу мокрой полосой. Она увидела Острога. Она задержала на нём мокрый взгляд, полный крошек бликов света. Ему показалось, что она никуда не хотела идти. Он пошёл к ним. Мужчина снял шляпу, чуть наклонил голову и свернул за угол.       Женщина громко сказала: — Я передумала, милый. Иди к чёрту.       Она старалась смеяться. Смех сорвался на кашель.       Острог побежал за ним следом. Переулок был узкий, с кирпичными стенами, жирными от сырости. Под ногами хлюпала солома, перемешанная с кровавой водой, подошвы скользили. Впереди слышались шаги: каблук по камню, короткая пауза, снова каблук. Потом звук перескакивал в боковой проход, хотя Острог не видел поворота. На стене висел мокрый плакат о дешёвом жилье, половина лица на нём съехала от дождя. Из подворотни донёсся женский смешок и оборвался. Острог метнулся туда, ударился плечом о выступ, зацепил рукав за ржавый крюк, услышал, как ткань рвётся. Тёмное пальто мелькнуло у арки, потом пропало за молочной стеной тумана.       Фонари висели низко, каждый окружён грязно-жёлтым ореолом. Острог задыхался. В окне лавки стояла бутылка, и в её выпуклом боку отразился человек в шляпе, проходящий за его спиной. Острог обернулся: позади была пустая мостовая. Шаги снова прозвучали впереди. Он добежал до угла, выскочил на другую улицу и нашёл у водосточной трубы красную ленту. Лента была мокрая, с тёмным узлом, к которому пристали волокна шерсти. Он поднял её двумя пальцами, понюхал. Дождь, дешёвые духи, табак, и под этим — мясная сладость анатомического театра.       Убийства продолжались. Полиция взяла его после очередного тела. Комната в участке была обклеена зелёными обоями, отставшими у угла. Инспектор с усами пил чай и не предложил ему чашку. Свидетельница видела русского врача неподалёку. Извозчик запомнил акцент. Ещё кто-то видел, как он говорил с женщиной накануне. Острог объяснял про мужчину в тёмном пальто, про красную ленту, про попытку проследить. Инспектор записывал. Перо скребло бумагу. — Лица Вы не видели? — Нет. — Имени не знаете? — Нет. — Сообщить раньше не сочли нужным?       Острог посмотрел на свои пальцы. Под ногтем большого пальца держалась тёмная полоска, не вычищенная щёткой. — Я не был уверен.       Его отпустили. Доказательств не хватило. Однако люди при лечебнице стали смотреть на него иначе. Он снова достал книги. Психиатрия давала ему термины, симптомы, но не давала объяснений. Он стал замечать за собой всё больше странностей, соседи стали жаловаться, что он начал ходить во сне и вести при этом осознанные диалоги. Если это лунатизм, почему он знал проходы, куда не ходил днём? Если это бред, почему он находил на своей одежде грязь после каждого убийства? Тетрадь легла на стол рядом с медицинскими книгами. Сон — столько-то часов, пища, пульс, температура, сновидения, состояние утром.       Перед сном он начал ставить стул к двери, посыпать порог мукой, привязывать к ручке нитку, а другой конец наматывать на запястье. Утром находил стул сдвинутым, муку смазанной, нитку порванной. Вечером он заперся в комнате и оставил ключ в стакане на столе. Утром ключ лежал на полу, стакан был цел. Он проверял подошвы, швы брюк, воротник, ногти, язык. Врачебная привычка объяснять всё анатомией не давала объяснений. Dipsomania не подходила: спирта не было, по крайней мере в последнее время. Delirium tremens требовал горячки, дрожи, дневного бреда. Somnambulismus объяснял дверь, но не маршрут через кварталы.       Тогда он вспомнил келе.       Он стал искать. Разговаривал с моряками, переводчиками, миссионерами с воспалёнными веками, купцами с больной печенью, чиновниками, когда-то служившими при тех краях. Келе любят кровь. Келе могут вселяться в людей, вторгаться в них и брать под контроль, когда те спят. Пока одни келе — охотники и болезни в одном лице, что ведут вечную и беспрерывную охоту на человека, другие любят полакомиться внутренними органами. Острог собрал всё это вместе с тетрадями, газетными вырезками и картами улиц. Он сам пришёл к врачам.       Комиссия сидела в комнате с высоким окном. На столе лежали его аккуратно разложенные бумаги. Старший врач листал тетрадь кончиком пальца. Молодой помощник смотрел на Острога с интересом студента, которому принесли редкое уродство в банке. Острог говорил сдержанно, просил наблюдать, запереть его на ночь, поставить свидетелей, проверить ногти, подошвы и одежду, зафиксировать все движения. Если медицинская причина найдётся, он примет диагноз. Если не найдётся, придётся учитывать влияние, известное в дальневосточных рассказах под названием келе.       Старший врач остановил палец. — Вы считаете, что в Вас находится дух?       Острог поправил лист с картой. Угол загнулся, и он разгладил его ногтем. — Я считаю, что часть моих ночных действий не объяснена известными мне формами болезни. — Этот дух убивает женщин? — Я прошу проверить. — Вы были алкоголиком? — Был. — Вас задерживала полиция по делу этих убийств? — Да. — Убитые женщины напоминали Вам покойную жену?       Острог посмотрел на окно. За стеклом шёл дождь, капли собирались на раме и стекали по старой грязи узкими дорожками. — Да.       Старший врач сделал запись. Позже Острог увидел копию заключения: систематизированный бред одержимости и преследования на почве алкоголизма, осложнённый болезненной фиксацией на проститутках вследствие смерти жены. Его поместили в лечебницу.       У него была тесная комнатка с белыми стенами, куда поместилась только неудобная железная кровать с тонким матрацом и ночной горшок. Из окна был виден только кусок трубы и серое небо. По утрам был обход, днём — прогулка по двору с гравием, вечером ему давали лекарство, ночью — запирали на ключ. Он объяснял, что лекарство нельзя, оно смажет наблюдение. Санитар велел открыть рот. Он сжал зубы. Ложка вошла между ними грубо, металл ударил по эмали, горькая жидкость потекла на язык и подбородок. Ему вытерли рот полотенцем, как ребёнку.       Первые недели он ещё пытался быть врачом собственного дела: просил протоколы ночей, требовал осмотра обуви, предлагал муку у двери, нить на запястье, свидетеля в комнате. Всё списывалось на его больной бред: речь становилась сохранной систематизацией бреда, крик — возбуждением, отказ от лекарства — недоверием к лечению, молчание — замыканием. На стене возле кровати была царапина в штукатурке. Он месяцами расширял её ногтем, пока под белым не проступила серая основа. Санитар заметил и замазал известкой.       Убийства в городе прекратились. Ночи стали длинными, липкими от лекарств, но без грязи под ногтями. Он начал сомневаться. Если никакого келе не было? Если он сам был чудовищем? А может, оно просто затихло в нём за решёткой и ждало, пока кто-нибудь подходящий откроет дверь? 1909 год…       Благовидов пришёл весной с учредителями.       В лечебнице в тот день мыли полы раньше обычного. Швабры гнали по коридору серую воду, пахло мылом. Больных причесали, кого можно было. Буйных убрали дальше. Женщине, которая всё время баюкала пустое полотенце, дали чистое с синей каймой. Её посадили у окна. Острога отправили разбирать бинты в перевязочной. Он был там, когда услышал русскую речь.       Благовидов стоял рядом с врачом, дамой в сером платье и секретарём, который записывал суммы в книжечку. Он был хорошо одет, слушал объяснения про новое крыло, вентиляцию, женское отделение, сад для прогулок, но всё время смотрел не туда, куда показывал врач. За решётчатой дверью пациентка царапала ногтем краску на косяке и шептала имя. Благовидов сделал к ней полшага, остановился, полез за платком, смял его в кармане, так и не вынув. — Это Вы русский пациент? — спросил он Острога. — Да.       Врач объяснил, что Острог — хоть и пациент, но совершенно не буйный, когда-то был врачом, поэтому иногда ему дают мелкие поручения, с которыми справился бы санитар.       Благовидов протянул ему руку. Острог посмотрел на перчатку: хорошая кожа, у большого пальца маленькая потёртость, на манжете след дождя. Он пожал её. Тепло прошло через кожу толчком и отдалось где-то под рёбрами. Острог удержал бинты другой рукой, но край одного всё равно выскользнул и коснулся пола. Во рту появился металлический привкус.       Благовидов задержал руку дольше, чем требовала учтивость. — Вам здесь тяжело? — спросил он.       Острог смотрел на него и видел трещину. Келе больше не держалось за Острога. За его спиной исчезло второе дыхание, к которому он привык настолько, что принимал его за шум собственной крови. Он отпустил руку Благовидова, и собственные пальцы сразу стали холоднее.       Врач говорил о пожертвовании. Дама в сером жаловалась на запах. Секретарь записывал сумму. Благовидов снова извинился перед Острогом за то, что отнял у него время, и пошёл дальше по коридору к женскому отделению. Пациентка с полотенцем впилась в синюю кайму зубами, считая себя Сатурном.

༺ адриан ༻

      Острог замолчал. В кабинете несколько секунд было слышно лишь тиканье часов на каминной полке. Дашкевич сидел за столом, положив ладонь возле его раскрытой сумки. Между пальцами у него лежала пробка от маленького пузырька, вынутая и забытая во время осмотра. Запах из пузырька стоял в комнате горький, с сонной тяжестью хлорала и трав, от запаха которых язык во рту делался деревянным ещё до глотка. Адриан слушал стоя. За время рассказа он почти не двигался, только однажды переставил стул носком сапога, когда тот мешал проходу, а теперь вдруг сорвался к двери так резко, что ножки стула царапнули паркет. — Экипаж к подъезду. Сейчас же, — бросил он в коридор.       Дежурный за дверью двигался слишком медленно — Адриан уже вышел наполовину, распахнул створку шире и повторил приказ. Дашкевич поднялся следом. — Доктор поедет с нами, — сказал он сопровождающим.       Острог поднял голову. Разбитая губа успела подсохнуть, кровь стянула кожу у края рта тёмной корочкой. Очки с треснувшим стеклом сползали, и он поправлял их одним и тем же пальцем, оставляя на оправе мутный след.       Адриан вернулся уже в пальто, застёгнутом криво у горла. На щеке у него проступила резкая красная полоса от воротника. Он, видно, натянул его на ходу. — Если там Татьяна Алексеевна, мы должны ехать как можно быстрее. Нельзя медлить! — Туда уже отправили людей, — сказал Дашкевич. — Приказ передан сразу после задержания. Она должна была выйти. — «Должна была», — передразнил Адриан. — До ночи ещё есть время.       Острога подняли. Он пошёл сам, но на лестнице рука одного из дружинников всё равно легла ему на локоть. После подвала свет в коридорах резал глаза. На повороте Острог задержался на полшага, глядя на окно. За стеклом стоял короткий серый день, уже потёртый по краям вечерней сыростью. До ночи действительно было время, но совсем немного.       В экипаже Острога посадили против Дашкевича. Адриан устроился рядом с дверцей, так, чтобы доктору пришлось бы пройти через него, если бы тот опять решил бежать. Два дружинника сели на козлы и сзади. Лошади тронулись рывком, Острог схватился за ременную петлю, зажмурился от боли в затылке и выругался себе под нос. — Как Вы вернулись в Россию? — спросил Дашкевич.       Острог убрал руку от виска. На пальцах остался чуть заметный след крови. — Сбежал.       Адриан коротко повернул голову. — Из лечебницы? — Да, — повторил Острог. — Там меня уже давно не держали как буйного, я даже помогал при отделении с перевязками, сменой белья и санитарными обходами. Я выучил расписание, привычки сотрудников. У старшего санитара была любовница на кухне. Он задерживался у неё по четвергам после вечерней раздачи. Второй пил настойку от желудка и засыпал раньше обхода. В аптечном шкафу висела связка с запасным ключом от боковой двери. Я скопировал ключ в воске. Два раза не вышло, на третий подошёл. — Документы? — Часть украл, часть написал сам. Деньги взял из кассы отделения — этого было мало, но достаточно, чтобы добраться до порта, а дальше — русское судно, фельдшер с зубной болью, капитан, которому нужен был человек с медицинской рукой и без лишних вопросов. На судне все люди становятся менее разборчивыми, если их тошнит вторые сутки. — В России Вы сразу пошли к Благовидову?       Острог качнулся вместе с экипажем, прижал пальцы к переносице под очками. — Не сразу. Несколько недель я жил в дешёвых номерах. Проверял, не вернулось ли: спал с ниткой на двери, ставил стул, осматривал одежду утром. Всё было чисто. Я начал думать, что в лечебнице меня всё-таки вылечили. Но решил, что должен быть уверен наверняка и нашёл его.       Адриан стукнул кулаком по стенке экипажа, чтобы кучер обогнал телегу с дровами. Лошади перешли на более быстрый ход. В окне мелькнула лавка с сушёной рыбой, затем грязная стена, у которой мальчишка мочился прямо на афишу цирка. Экипаж качнулся, Острог скривился и на секунду закрыл глаза. — Почему, когда келе было в Вас, Вы не сбежали раньше? — спросил Дашкевич. — Если оно способно выходить ночью, обходить двери, вести тело? — Потому что в лечебнице меня травили тем, что его давило, — сказал Острог. — Хлорал, бромиды, морфий в малых дозах. Они думали, что давят возбуждение, бессонницу, бред. Возможно, так и было, но вместе с этим составы глушили и его. Я спал тяжело, просыпался с ватной головой, но без грязи под ногтями. Годы подряд. — И потом Вы применили это на Благовидове? — Да.       Острог прижал язык к разбитой губе, собрал на нём кровь и сглотнул. Экипаж ехал по Каменному мосту. — Когда я вошёл к Благовидову, — сказал он уже тише, — я увидел не убийцу. Я увидел человека, который ночью ходил по дому и утром стыдился собственной болезни. Он извинялся перед слугами за то, что его нашли у лестницы. Благодарил меня за капли, от которых его мутило. Просил не тревожить Аграфену Петровну. Спрашивал, не напугал ли кухонную девочку. Он рассказал о «красавицах» и что тайно помогает уличным женщинам. Понимаете? Нет, конечно. Вам удобнее барин с чудовищем внутри, а я видел больного. После лечебницы я уже не доверял себе. Я много лет прожил среди людей, которые любое моё слово превращали в симптом. Когда я попал в дом Благовидова, первой мыслью было, что болезнь вернулась ко мне через, что я опять собираю бред. Поэтому я начал с простого: сон, двери, капли, наблюдение.       Острог вытер рот платком. Платок был уже грязный, с бурым пятном у края. — Первые недели состав помогал — Благовидов спал. Да, утром он был разбит, жаловался на тяжесть в голове, но ночные выходы прекратились. Я проверял коридоры, говорил с прислугой, смотрел подошвы его домашних туфель. Чисто. Потом появились сдвиги. Сначала мелкие: он просыпался не в той позе, в которой засыпал. На коврике у кровати была пыль с чёрной лестницы. Один раз на рукаве — известка, хотя в спальне её быть не могло. Я усилил дозу. В лечебнице большие дозы держали меня. Я решил, что и его удержат. — После первой жертвы Вы связали это с ним? — Я не был уверен. Первая смерть была похожа на убийства в Лондоне: проститутка, ночь, городская паника, грязь, газеты. Я подумал о другом: что оно никуда не ушло, что я и есть убийца, что я ошибался во всём. О старом следе. О том, что келе могло не перейти, а оставить после себя привычку. О том, что я ошибся во всём. О том, что убийца настоящий, человек, и я опять ищу свою болезнь в чужой крови. Потом вторая. Я уже начал следить за Благовидовым тщательнее — ничего. Ночь убийства — он спал. По крайней мере, когда я смотрел. Потом я нашёл на его халате грязь. Я изменил состав.       Адриан ударил ладонью по крыше, снова заставляя гнать сильнее. — Почему Вы просто не убили его? — А как я мог? — Острог повернулся к нему всем корпусом, забыв о боли. — Я не убийца, я — врач, а Благовидов — хороший человек. Да, он слабый, мучительный в своей доброте, да. Он мог раздать полдома нищему с кашлем. Мог нанять меня, потому что мне якобы отказали другие. Мог извиниться перед санитаром, если тот наступил ему на ногу. Он много лет кормил приюты, оплачивал врачей, выкупал девочек из дурных мест, давал деньги вдовам, и в этом мире такой человек не сор на мостовой. Таких мало. Он не убийца. Убийца — келе в нём. И я искал в это время способ, как отделить их друг от друга, чтобы сам Благовидов не пострадал. — Поэтому Вы позволили умереть другим?       Острог осёкся. На переносице под очками проступили две красные отметины от давления оправы. Он снял очки, протёр треснувшее стекло платком, снова надел. Теперь трещина легла чуть выше, рассекая бровь. — Я не сразу понял, как и почему оно выбирает жертв.       Дашкевич наклонился. Острог заговорил быстрее, проглатывая окончания: — Я не понимал принципа. Сначала думал: улица, доступность, ночные женщины, слабая защита. Потом думал: запах болезни, кровь, связь с Благовидовым через его благотворительность. Третья… нет, четвёртая жертва дала мне ответ. Он как-то узнал, кому именно из «красавиц» я делал подарки и шёл именно за ними. Не знаю, почему. Оно… оно любит играть. Может быть, это была месть за годы в лечебнице. Я не знаю.       Адриан медленно повернулся к нему. — Вы дарили им подарки? — Да. — Зачем?       Острог подался назад к спинке. — Маруся любила красивые вещи, — сказал Острог. — Когда я встречал женщину с жёлтым билетом… Мне становилось их жаль. Я хотел порадовать их. Хотел, чтобы им было не так тяжело, как было Марусе. Я лечил их… пользовался иногда их услугами, да, но я всё же мужчина. Я платил им исправно и не делал с ними чего такого.       Острог молчал. Экипаж выехал на улицу, ведущую к дому Благовидова. Серый день потемнел. Адриан снова выглянул в окно. — Быстрее! — крикнул он кучеру.       Дашкевич не стал его останавливать, потом повернулся к Острогу. — Вы давали что-то новой служанке, Татьяне?       Острог моргнул, не поняв, откуда следователю известно так много. — Да. Она ходила по ночам, я знаю, однажды уводила Благовидова. Я… не могу объяснить. Мне показалось, что если келе захочет уйти к новому человеку… что она будет подходящая. Что в ней тоже… есть какая-то трещина. — Получается, что раз мы задержали Вас, то некому было дать дозировку лекарства Благовидову?       Острог сразу выпрямился. Вот теперь в нём снова появился врач. — Получается, что так.