Дом там, где не кричат

Первый раз случился в ноябре. Натаниэль бежал по улице, не разбирая дороги, и понял, что оказался у дома Марка, когда его ноги сами остановились у знакомой двери. Дождь лил, как из ведра. Скетчбук в рюкзаке — единственное, что имело значение — промокнуть не должен был, но Натаниэль всё равно прижимал рюкзак к груди, будто это могло помочь. Мамин голос всё ещё звучал в ушах: «Ты можешь быть серьёзнее? А не только рисовать этих людей в трико? Ты не заработаешь этим на жизнь». Отец, как всегда, молчал и смотрел в телефон. Потом ушёл в спальню, и хлопок двери был громче любого крика. Натаниэль не плакал. Он давно научился не плакать в их присутствии. Слёзы — это слабость, а слабость они используют против него. Он нажал на звонок, не подумав, что будет говорить. И не задумался, что, может быть, Марк занят. Или спит. Или не хочет его видеть. Дверь открылась почти сразу. Марк стоял на пороге сонный, взъерошенный, тёмные волосы торчали во все стороны. — Нат? — Марк моргнул, вглядываясь в его лицо. — Ты… ты весь промок. — Можно мне… — голос сел. Натаниэль прочистил горло. — Можно я побуду у тебя? Недолго. Я не буду мешать. Марк посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого казалось, что он видит всё, о чём Натаниэль молчит. Потом отступил в сторону. — Заходи. В прихожей пахло ужином — чем-то простым, домашним. Из кухни выглянула мама Марка — женщина с мягкими чертами и тёплыми глазами. — Ой, не знала, что у нас гость. Проходи, проходи, разувайся. Ты голоден? У нас есть суп. — Мам, — тихо сказал Марк. — Что? Человек мокрый и бледный. Натаниэль, правильно? Хочешь чаю? Он хотел сказать «нет». Но из вежливости кивнул. И через пять минут сидел на кухне с кружкой горячего чая в руках, а напротив него улыбалась женщина, которая вообще не обязана была его кормить. А после Марк уже тянул его за рукав вверх по лестнице. Комната Марка была маленькой — кровать, стол, полки с книгами, тетради везде, куда ни глянь. На стене — распечатанная цитата на английском, которую Натаниэль никогда не читал, потому что стеснялся спросить, что там написано. — Садись, — Марк указал на кровать. — Полотенце… сейчас… у нас есть чистое. Он заметался, достал из шкафа полотенце, протянул, не глядя в глаза. Натаниэль вытер волосы. Полотенце пахло тем же кондиционером, как и вся квартира Марка — чем-то цветочным, спокойным. Повисла тишина. — Ты… — начал Марк и запнулся. Кончики ушей порозовели. — Хочешь, включу музыку? — Не надо. — …Ладно. Они молчали. Марк крутил в пальцах край своей футболки, Натаниэль смотрел в пол. — Можно я порисую? — спросил он, чтобы что-то сказать. — Конечно. Это твой дом. Натаниэль поднял голову. Марк тут же отвёл взгляд, закашлялся. — Ну, то есть… ты можешь делать что хочешь. Я не в том смысле. Рыжеволосый промолчал. Отведя глаза в сторону, достал скетчбук, раскрыл на чистой странице и начал водить карандашом, не думая о рисунке. Линии получались нервными, рваными. Всё внутри ещё дрожало после маминых слов. Через десять минут Марк тихо сказал: — Если хочешь, я почитаю. У меня есть новые наброски. — Давай. Марк взял свою подтрёпанную тетрадь, пролистал до нужной страницы. И начал читать — тихо, чуть запинаясь на сложных фразах, иногда поправляя себя и что-то зачёркивая прямо на ходу. Голос у него был спокойный. Ровный. Натаниэль перестал рисовать. Слушал. И постепенно пальцы перестали дрожать. Уснул он прямо так — сидя на кровати, прислонившись головой к стене. А когда проснулся под утро, оказалось, что Марк накрыл его пледом, а сам всю ночь просидел за столом, подперев голову рукой. Его тетрадь упала на пол. Натаниэль смотрел на него несколько минут. Потом аккуратно поднял тетрадь, положил рядом. Часть вторая. Привычка Вторая ночёвка случилась через неделю. На этот раз Натаниэль продержался дольше — почти до полуночи. Скандал начался снова из-за комикса. Мама случайно увидела его наброски на столе. — Ты всё ещё этим занимаешься? Я думала, это была глупая подростковая идея. — Это не глупая идея. Мы с Марком делаем серьёзную историю. — С Марком? С тем странным мальчиком? — Не говори о нём так. — А как о нём говорить? Ты таскаешься к нему неизвестно зачем, пропадаешь вечерами. Какие у него родители, раз разрешают ночевать у них почти каждый день. — Замолчи. Он выбежал из дома, хлопнув дверью. Бежал тем же маршрутом, теми же улицами. Дождь опять начинался. Марк открыл дверь до того, как Натаниэль успел позвонить. Снова — будто ждал. — Увидел тебя в окно, — сказал он, пожимая плечами. — Проходи. Сегодня родители Марка уже не выходили — наверное, спали. В коридоре горел тусклый ночник. Марк провёл Натаниэля в комнату. Они снова молчали. Но это было другое молчание — не такое тяжёлое, как в первый раз. В нём можно было дышать. — Нат, — вдруг сказал Марк, не поднимая головы. — М? — У тебя… — он замялся. — У тебя сегодня особенно грустные глаза. Натаниэль не ответил. Он лёг на бок, подтянул колени к груди и уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла Марком — деревом, старыми книгами и чем-то сладковатым. Через минуту он услышал скрип стула. Шаги. Кровать прогнулась под тяжестью второго тела — Марк сел на самый край, оставив между ними полметра. — Ты не обязан говорить, — сказал Марк тихо. — Но если захочешь, я послушаю. — Просто побудь рядом, — голос Натаниэля был глухим из-за подушки. — Хорошо. Марк не двигался. Сидел на краю, сжимая в руках тетрадь. А через полчаса Натаниэль услышал, как он снова открыл её и начал писать — карандаш шуршал по бумаге, едва слышно. Этот звук успокаивал. Часть третья. Почти обычные вечера К декабрю ночёвки стали регулярными. Не каждый день, но часто. Натаниэль приходил — иногда после ссоры, иногда просто потому, что не хотел оставаться в пустой квартире, где даже тишина казалась громкой. Марк всегда встречал его у двери. Никогда не спрашивал «почему». Иногда заваривал чай, иногда просто молча кивал в сторону комнаты. Они сидели рядом на кровати — в какой-то момент дистанция уменьшилась сама собой, никто не заметил когда. Теперь между ними было меньше ладони. Иногда их плечи касались, и оба делали вид, что не замечают. Натаниэль рисовал. Марк писал. Иногда они обсуждали комикс. Иногда молчали часами. Часть четвёртая. Слова, которые не нужны Это случилось в середине января. День был тяжёлым — сначала мама устроила скандал из-за оценок, потом из-за комикса, потом просто потому, что у неё было плохое настроение. Натаниэль ушёл к Марку, как всегда. Но сегодня что-то было не так. Он не мог сидеть спокойно. Всё внутри кипело. Он то вставал, то садился, то начинал что-то рисовать, то бросал карандаш. — Нат, — тихо сказал Марк, откладывая тетрадь. — Ты хочешь поговорить? — Нет. — Тогда… что тебе нужно? — Я не знаю. Марк помолчал. Потом осторожно подвинулся ближе. Их плечи коснулись. Натаниэль вздрогнул, но не отодвинулся. — Можно я… — Марк замялся, покраснел до корней волос. — Можно я просто посижу рядом? — Ты уже сидишь. Сердце Натаниэля заколотилось где-то в горле. Парень выдохнул — шумно, как после долгого забега. Потом закрыл глаза. И вдруг понял, что хочет одного — чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Чтобы они сидели вот так, плечо к плечу, в этой маленькой тёплой комнате, и никто не кричал, и никто не уходил. Наступила тишина. Долгая. Потом Марк неслышно выдохнул и очень осторожно — так, что можно было не заметить — коснулся своей щекой его плеча. Они сидели так до полуночи. Глава пятая. Идиот Это случилось в середине февраля. Вечер был тихим. Дождь за окном давно стих, оставив после себя только влажный блеск на крышах и редкие капли, срывающиеся с карнизов. В комнате Марка горела настольная лампа, разливая тёплый жёлтый свет по стенам, завешанным цитатами. Натаниэль сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Скетчбук лежал на коленях, но он почти не рисовал — просто водил карандашом по бумаге, оставляя бессмысленные линии. Марк устроился рядом — теперь уже без привычного расстояния в ладонь, их плечи почти касались. Он что-то писал в своей подтрёпанной тетради, изредка покусывая колпачок ручки. В последнее время между ними многое изменилось. Нет, ничего конкретного не произошло — никаких разговоров, никаких признаний. Просто Натаниэль начал замечать, как Марк смотрит на него, когда думает, что он не видит. Как задерживается взглядом на его руках, на его лице, на губах. И как сам он ловит себя на том, что делает то же самое. Это пугало. И одновременно заставляло сердце биться быстрее. — Нат, — голос Марка вырвал его из размышлений. — М? — У тебя сегодня… — Марк замялся, не поднимая глаз от тетради. — У тебя сегодня особенно усталый вид. Натаниэль пожал плечами. День действительно был тяжёлым — мама снова устроила скандал. На этот раз из-за того, что он «вечно пропадает у этого Ансьеля». Её голос всё ещё звенел в ушах, оставляя противный металлический привкус. — Мама, — коротко ответил он. Не хотелось говорить больше. Марк кивнул. Он никогда не давил, не задавал лишних вопросов. Просто подвинулся чуть ближе — так, что их плечи теперь точно соприкасались. Тёплые, надёжные, спокойные. — Ты можешь остаться, — сказал Марк. Не вопрос. Утверждение. — Я знаю. Они замолчали. Тишина была привычной — не та гнетущая, от которой хочется бежать, а та, в которой можно просто дышать. Натаниэль закрыл глаза. Рисовать расхотелось совсем. Он отложил скетчбук на колени и просто сидел, чувствуя тепло чужого плеча. Минуты тянулись. Или часы — он не знал. — Марк, — вдруг сказал он. — М? — Я… — взгляд упёрся в стену, в цитату на английском, которую он так и не прочитал. — Я хочу тебе кое-что сказать. Ручка Марка остановилась. Он повернул голову, и их взгляды встретились. — Говори, — тихо сказал Марк. В его зелёных глазах мелькнуло любопытство. — Я… — повторил он и вдруг понял, что не может больше молчать. Иначе задохнётся. — Я хожу сюда не только потому, что у меня проблемы дома. Я хожу, потому что… потому что ты единственный человек, рядом с которым я могу дышать. Марк замер. Румянец предательски появился на щеках, и темноволосый отвёл взгляд, не в силах как-то ответить на это. — Я не знаю, как это называется, — продолжал Натаниэль. Голос дрожал, но он не мог остановиться. — Может, это глупо. Может, я всё испорчу. Но я больше не хочу врать. Ни себе, ни тебе. Он выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. И прежде чем успел испугаться — а он испугался сразу, ещё до того, как закончил фразу — он наклонился и поцеловал Марка, показывая всё, что у него внутри, без слов. Это было неловко. Неумело. Слишком быстро и слишком резко. Губы на секунду встретились — сухие, дрожащие — и Натаниэль тут же отпрянул, будто обжёгся. В голове — взрыв. Зачем он это сделал? Какой же он идиот. Марк ненавидит его. Марк сейчас встанет и уйдёт. Или скажет, чтобы он ушёл. Или хуже — ничего не скажет, просто будет молчать, и эта тишина убьёт всё, что между ними было. Натаниэль уже открыл рот, чтобы извиниться — рассыпаться в тысяче «прости», «забудь», «я не подумал». Но не успел. Марк не двигался. Сидел в полном шоке с приоткрытыми губами. Его грудь почти не вздымалась — будто он забыл, как дышать. Руки неподвижно лежали на коленях. Натаниэль смотрел на него и с каждой секундой умирал заново. Внутри всё сжималось в тугой холодный комок. А потом его лицо изменилось. Губы дрогнули. Щёки начали наливаться розовым всё ярче. — Нат, — выдохнул Марк. Голос сел, сорвался на шёпот, и он прочистил горло. — Нат, ты… — Прости, — быстро заговорил Натаниэль, чувствуя, как всё внутри обрывается. — Прости, я дурак, я не должен был, забудь, пожалуйста. Давай просто забудем, хорошо? Я не знаю, что на меня нашло. Это всё нервы, мама сегодня… Марк смотрел на него — теперь уже не растерянно. В его глазах появилось что-то другое. Что-то тёплое и испуганное одновременно. Он поднёс дрожащую руку к своим губам, коснулся их кончиками пальцев, будто проверяя — не померещилось ли. А потом, не отнимая руки от губ, рассеянно, почти шёпотом, словно сам себе, проговорил: — Я думал, что один это чувствую. И улыбнулся. Той самой улыбкой — робкой, невесомой, от которой у Натаниэля всегда замирало сердце. Но сейчас она была другой. Счастливой. Неверящей. Как у человека, который всю жизнь ждал чуда и вдруг понял, что чудо стоит прямо перед ним. Натаниэль не мог говорить. Голос пропал. Он только смотрел на Марка и не верил своим ушам. — Ты… — выдавил он наконец. — Ты тоже? Марк рассмеялся — тихо, нервно, сбивчиво. А потом потянулся к нему. — Можно я… — начал он и не договорил. Натаниэль кивнул. Кивнул, потому что не мог вымолвить ни слова. Потому что всё внутри дрожало, и плавилось, и заново собиралось в какую-то новую, незнакомую форму. И Марк поцеловал его. Медленно. Осторожно. Совсем не так, как минуту назад целовал Натаниэль. Этот поцелуй был мягким — будто Марк боялся сломать что-то хрупкое и бесценное. Его губы дрожали, и Натаниэль чувствовал эту дрожь — и от этого у него перехватывало дыхание. Он положил ладонь на затылок Марка — тёмные пряди скользнули между пальцев, мягкие, как шёлк. И ответил. Так же медленно. Так же осторожно. Когда они отстранились, Марк выглядел так, будто его только что ударило молнией — растрёпанный, красный, счастливый. Натаниэль взял Марка за руку — переплёл пальцы. — А что теперь? — спросил Марк тихо. — Не знаю, — честно ответил Натаниэль. — Но мне кажется… мне кажется, теперь ничего не будет по-старому. Они сидели, держась за руки, и слушали, как за окном снова начинается дождь. А где-то внизу мама Марка наливала чай и улыбалась, сама не зная чему. В комнате было тихо. Тепло. И впервые за долгое время — по-настоящему дома. Эпилог. Дни, которые ничего не меняют (и меняют всё) День первый. Вечером они сидели на кровати, как всегда. Марк писал. Натаниэль рисовал. Но теперь, когда их плечи соприкасались, никто не напрягался и не отодвигался. Наоборот — Марк через некоторое время вздохнул и откинулся на Натаниэля, прислонившись спиной к его боку. И не отодвинулся от смущения. — Тебе так удобно? — спросил Натаниэль, замирая с карандашом. — Угу. — …Хорошо. Он продолжил рисовать. Марк продолжил писать. Но карандаш на бумаге оставлял более нервные линии, чем обычно, а Марк перечитал один абзац пять раз, так и не поняв, о чём он. Никто не сказал ничего вслух. Но в тот вечер Марк впервые не убрал руку, когда она случайно легла поверх руки Натаниэля. День четвёртый. Они уже перестали бояться сидеть вплотную. Теперь это было нормой — Натаниэль закидывал ноги на колени Марку, когда тот читал вслух свои черновики, а Марк, не отрываясь от текста, чертил пальцем узоры на его джинсах. — Ты слушаешь? — спросил Марк, заметив, что Натаниэль смотрит не на тетрадь, а на его пальцы. — Нет, — честно признался Натаниэль. — Я смотрю на тебя. Марк покраснел так сильно, что его лицо сравнялось цветом с волосами Натаниэля. — Нельзя так говорить, — прошептал он, прячась за тетрадью. — Почему? — Потому что я перестаю соображать. — А тебе и не нужно соображать. Ты писатель, тебе нужно чувствовать. Марк опустил тетрадь, посмотрел на Натаниэля долгим взглядом — тем самым, от которого у того внутри всё переворачивалось. Потом, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал его. Коротко. Осторожно. Как будто пробуя первый раз в жизни. — Ты прав, — сказал он, отстраняясь. — Чувствовать — важнее. День шестой. Натаниэль оставался у Марка уже не первую ночь подряд. Домой он забегал только за вещами — пока мама была на работе. Оставлял записки: «Я у Марка. Не жди». Иногда приписывал «Прости». Иногда не приписывал ничего. Вечером они сидели на кухне — родители Марка пили чай, и к ним присоединились. Обычный разговор, обычные шутки. Мама Марка спросила, не хочет ли Натаниэль добавки. Папа Марка поинтересовался, как продвигается их комикс. Ничего не изменилось. Всё было как всегда. Кроме того, что под столом нога Натаниэля касалась ноги Марка. И когда мама Марка вышла за сахаром, Марк, не глядя на Натаниэля, сжал его пальцы под столом. На секунду. Просто так. — Ты сегодня бледный, — сказала мама, вернувшись. — Не заболел? — Всё хорошо, — ответил Натаниэль и улыбнулся. Впервые за долгое время — не вымученно. День седьмой. Поцелуи стали привычкой. Короткие — в лоб, когда Натаниэль просыпался. В щёку — когда Марк уходил за чаем. В уголок губ — просто потому, что настроение. Они не обсуждали это. Не говорили «я тебя люблю» — было слишком рано, слишком страшно. Но когда пальцы сами находили друг друга, когда взгляд задерживался на несколько лишних секунд, когда дыхание сбивалось от простого прикосновения — это говорило громче любых слов. — Нат, — сказал Марк однажды вечером, лёжа на кровати и глядя в потолок. — М? — А ты заметил, что мы стали… ну… — Много касаться? — закончил за него Натаниэль. — Да. — Заметил. Пауза. — Тебе не странно? — спросил Марк. — Нет, — Натаниэль повернулся на бок, глядя на профиль Марка. — А тебе? — Нет, — тихо ответил Марк. И добавил совсем шёпотом: — Мне нравится. Они не поцеловались в тот вечер. Просто лежали рядом, держась за руки, и смотрели, как за окном медленно зажигаются фонари. День десятый. Это случилось случайно. Нелепо. Так, как и должно было случиться. Они сидели в комнате Марка — на кровати, как обычно. Марк перечитывал свежие страницы комикса, шевеля губами, иногда что-то зачёркивая на полях. Натаниэль рисовал — не персонажей, а профиль Марка. Тени ложились красиво: острая скула, завиток волос у виска, краешек шарфа. В комнате было тихо. Тепло. Домашне. — Нат, — шепнул Марк, — посмотри, тут у меня строчка не клеится. «И тогда он понял, что тишина — это не отсутствие звуков, а…» а что? — А присутствие чего-то важного, — ответил Натаниэль не думая. — Например, тебя. Марк поднял голову. Их взгляды встретились. И задержались. Одна секунда. Две. Пять. — Ты знаешь, — тихо сказал Марк, — что когда ты так говоришь, я перестаю дышать? — Тогда не буду говорить. — Нет, говори. Я хочу научиться дышать заново. Натаниэль улыбнулся — краем губ, тем особенным движением, которое Марк любил больше всего на свете. И, не думая, не планируя, просто потому, что не мог иначе, — потянулся и поцеловал его. Не коротко. Не в щёку. Не в уголок губ. По-настоящему. Долго. Так, будто они были одни во всей вселенной. Марк выдохнул ему в губы — и ответил. Притянул ближе за ворот худи, запутался пальцами в рыжих волосах, забыл про тетрадь, про строчку, про всё на свете. А потом дверь открылась. — Марк, я сделала вам… — мама Марка замерла на пороге. В руке у неё были две кружки с чаем. Она смотрела на них — на сплетённые руки, на красные губы, на то, как Марк всё ещё держал Натаниэля за ворот. — Ой, — сказала мама. Встретившись с чужими глазами, паника пришла мгновенно — ледяная, липкая. Натаниэль отдёрнулся от Марка так резко, что едва не свалился с кровати. Сердце колотилось в горле. Дышать стало нечем. — Это не то, что вы подумали… — начал он и не узнал свой голос — хриплый, ломающийся. — Мы… не… В голове пронеслось всё сразу. Мама. Её крик. «Ты позоришь семью». «Что обо мне подумают люди». Скандалы, битая посуда, отец, который уходит в спальню, потому что не хочет этого видеть. Натаниэль побледнел. Веснушки на побелевшей коже казались чужими. Он смотрел на маму Марка и ждал. Ждал крика. Ждал того, к чему привык дома. Мама Марка поставила кружки на стол. Посмотрела на сына. Потом на Натаниэля — бледного, дрожащего, с глазами, полными ужаса. И её лицо стало серьёзным, но не злым. Озабоченным. — Марк, — сказала она спокойно. — Позови отца. Нам нужно поговорить. Втроём. Прямо сейчас. Марк кивнул, бросил быстрый взгляд на Натаниэля. — Всё хорошо, — тихо сказал он, сжимая его руку на секунду. — Я сейчас вернусь. И вышел. Мама задержалась в дверях, посмотрела на Натаниэля — мягко, почти виновато. — Посиди здесь, хорошо? — сказала она. — Мы не долго. И закрыла дверь. Уже в гостиной мама сидела на диване, папа стоял у окна. Они не выглядели злыми. — Ты знаешь, что мы тебя любим, — начала мама. — Знаю. — И ты знаешь, что мы никогда не будем тебя за что-то осуждать. Марк поднял голову. Посмотрел на родителей — на их спокойные лица. — Я не знал, как сказать… — он запнулся. — Мы оба не знали. У него дома… — Марк замолк. — У него дома не так, как у нас. Папа нахмурился, но ничего не сказал. — Марк, — мама погладила его по руке. — Вы же встречаетесь? Марк лишь смущённо кивнул. — Нам жаль, что всё получилось так сумбурно, — начала мама. — И жаль, что у тебя закрались мысли, что мы тебя не примем, — продолжил отец. — Спасибо, — лишь смог вымолвить Марк. — А теперь иди к нему. Он там, наверное, уже места себе не находит. А мы зайдём через пару минут. Нужно поговорить всем вместе, — мама мило улыбнулась. Марк встал. Сделал шаг к двери, задержался. — Мам? — Да? — Он испугался. Когда ты зашла. Очень. — Я видела, — мамин голос стал тише. — Поэтому мы и хотим с ним поговорить. Чтобы он понял. Здесь ему ничего не грозит. Марк кивнул. Вышел в коридор. Открыл дверь в комнату и шагнул внутрь. Натаниэль сидел на кровати. Бледный. Руки сжаты. В глазах — ужас. Марк сел рядом. Осторожно положил ладонь на его колено. — Всё хорошо, — сказал он тихо. — Они не злятся. Они хотят поговорить с тобой. Спокойно. Натаниэль посмотрел на него. В голубых глазах теплилась надежда. — Извини, что всё так получилось… — лишь прошептал рыжеволосый. Через минуту в дверь постучали. Негромко. — Мальчики? — голос мамы. — Можно войти? Марк посмотрел на Натаниэля. Тот кивнул. — Да, — сказал Марк. — Входите. Дверь открылась. Мама прошла вглубь комнаты, садясь на кровать рядом с ребятами. Отец взял стул и сел напротив. Тишина. Короткая. Предваряющая. — Натаниэль, — начала мама. — Ты хороший мальчик. И ты делаешь нашего сына счастливым. Натаниэль поднял голову. Посмотрел на папу, потом на маму. — Вы не… — голос сел. Он прочистил горло. — Вы не против? — Чего? — спросила мама. — Что вы нравитесь друг другу? Что ты — парень? Натаниэль кивнул. — Мне всё равно, — сказал папа. — Мне важно, чтобы мой сын был счастлив. А ты его счастливым делаешь. Это видно. — И мне, — кивнула мама. — Но, Натаниэль… — она наклонилась чуть вперёд. — Я видела твоё лицо, когда я вошла. Ты испугался. Не просто испугался — ты был в ужасе. Почему? Натаниэль молчал. Марк тихо сказал: — Мам, может, не сейчас… — Нет, — вдруг сказал Натаниэль. Голос дрожал, но он продолжал. — Нет, пусть. Вы спросили. Я отвечу. Он перевёл дыхание. — Моя мама… она кричит. Всегда. Когда я рисую — кричит. Когда я ухожу к Марку — кричит. Когда я просто существую не так, как ей хочется — кричит. И если она узнает… — он запнулся. — Я не знаю, что она сделает. Но будет крик. И скандал. И битая посуда. Как всегда. В комнате стало очень тихо. — И поэтому, когда вы вошли, — Натаниэль посмотрел на маму Марка, — я подумал… я подумал, что сейчас начнётся то же самое. Мама Марка молчала несколько секунд. Потом протянула руку и накрыла его ладонь — холодную, дрожащую. — Посмотри на меня, — сказала она. — В этом доме не кричат. Никогда. Я не знаю, что происходит у тебя дома. Но здесь ты в безопасности. Слышишь? Здесь ты можешь быть собой. Рисовать комиксы. Делать что хочешь. Отец кивнул в знак согласия. Натаниэль смотрел на них. На их добрые лица. На руки, которые не сжимались в кулаки. На глаза, в которых не было гнева. — Я… — начал он и запнулся. — Я не привык. — Привыкай, — сказала мама просто. — У тебя теперь есть время. Она встала. Папа встал следом. Подошёл к Натаниэлю, положил ладонь на плечо. — Оставайся сколько нужно, — сказал он. — Ты всегда здесь желанный. И они вышли. Натаниэль сидел, глядя на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на Марка. Тот улыбался — робко, счастливо. — Ты как? — спросил Марк. Натаниэль выдохнул — долго, шумно. — Я не знаю, — честно сказал он. — Кажется… кажется, я впервые в жизни не боюсь. Марк протянул руку. Натаниэль взял её. Переплёл пальцы. Чай они пили уже холодным. Но это было не важно. Важно было то, что Натаниэль впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. День четырнадцатый. Натаниэль просыпается в комнате Марка. Это уже не «остаться на ночь». Это просто — его место. Его подушка. Его зубная щётка в стаканчике рядом с Марковой. Он смотрит на спящего Марка — тёмные волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Марк открывает глаза. Улыбается сонно. — Ты снова на меня смотришь. — Привыкаю. — К чему? — К тому, что мы встречаемся. Марк краснеет — до сих пор, после стольких дней. Тянется, целует — неловко, со сна, целуя в уголок губ. На кухне мама Марка уже греет чайник. Папа читает газету. Сегодня на завтрак омлет. Потом парни будут работать над комиксом. Потом, возможно, снова поцелуются и ещё раз. И Натаниэль, который так долго бежал от крика, наконец понял: дом — это не тишина. Дом — это когда тебя принимают целиком. Со всеми веснушками, карандашами и любовью к темноволосому парню.