Дальний берег Эльбы

...Но я один, и вижу, как в картине,

Живой, картинный твой рассказ,

Как бились вы насмерть над Эльбой на плотине,

Где Фигнер-партизан, как молния, угас...

Ф. Н. Глинка

      Холод. Один только пронизывающий, всепоглощающий холод. Он сковывает, словно хищные тиски, сдавливает лёгкие, проникает в каждую клетку. Почему так темно? Почему невозможно дышать? Откуда это ощущение невесомости? Но невесомость эта очень обманчива, так как вместе с ней как будто что-то давит со всех сторон.       Он с трудом разлипляет глаза. В холодном, почти ледяном пространстве ничего не видно. Он пытается сделать вдох, но рот сию же минуту наполняется речной водой, на языке помимо привкуса тины оседает горьким осадком привкус железа. Вода вокруг него перемешана с кровью. Его кровью.       Почему же он не чувствует боли? Кажется, было прострелено плечо, и ещё одна пуля попала в бок... Скорее осязанием, нежели зрением, он замечает в крепко сжатых пальцах пистолет. И всё встаёт на свои места. Он – Александр Фигнер, командир партизанского отряда, и только что его отряд потерпел тяжёлое, абсолютное поражение.       Он пытается посмотреть наверх, где через толщу воды пробивается лунный свет. Александр протягивает к нему руки, пытается с усилием сделать резкие грибки наверх, но вода вновь душит его, а раненное плечо взрывается болью. Инстинктивно скорчившись, он выпускает из груди такой драгоценный для него воздух.       Рука обессиленно разжимается, и пистолет молчаливой тенью идёт на дно. Лёгкие начинают гореть ледяным огнём, сознание от потери крови и нехватки воздуха постепенно покидает Александра. Отдавшись могильно холодным объятиям течения реки, он закрывает глаза. На краю почти полностью угасшего рассудка всплывают, вспыхивают и загораются яркие, давно и недавно видимые и пережитые им образы, кружатся перед ним красочным калейдоскопом.       Что-то вдруг ослепляет его яркой вспышкой и поглощает с головой. Это алые всполохи пожара Смоленска. Запах гари, пепла, крови и смерти, кажется, чувствуется до сих пор.       Его оглушает грохот орудий и крики в панике бегущих солдат. Бой под Лубино. Его собственный голос, повелительный и твёрдый, звучит отдалённым яростным эхом. Здесь он поймал своего первого пленного на той войне – какого-то французского офицера, которого лично приволок к Барклаю-де-Толли.       Августовская жара сушит лицо. Пора жатвы, но Бородинское поле осталось жестоко перепаханным ядрами. Все посевы уничтожены артиллерией, сожжены или истоптаны кавалерией. Коварное вражеское ядро долетело и до резерва, в котором рота Фигнера находилась во время этого боя, и опасно контузило в голову его приятеля, находившегося совсем поблизости – подпоручика Радожицкого. В хаосе сражения Александр даже не знал, жив ли тот вообще. Где-то на подкорке сознания подумалось: «Где-то он теперь, цел ли?» Радожицкий оправился от контузии, но после Москвы их с Фигнером пути разошлись.       И вот момент, который изменил всё. Когда ступил он на этот тернистый, тяжёлый, полный опасностей и приключений путь, распрощавшись с армией. Кажется, он на всю жизнь запомнил тот день, когда решил уйти в партизаны.       Какая-то подмосковная деревня. Точнее, то, что осталось от неё на безлюдном пепелище. Единственная церквушка – и та чудовищно осквернена. Фигнер входит вместе с несколькими своими солдатами в разграбленный храм и застывает в ужасе. Повидав многое на этой войне, такое он видит впервые. Иконостас опустошён и разрушен. Треснувшие иконы лежат на холодном каменном полу. А на залитом кровью алтаре виднеется три или четыре свежих трупа юных девочек от тринадцати до шестнадцати лет. Состояние их одеяний и стекающая по ногам уже запёкшаяся кровь не оставляют сомнений в том, что французы с ними сделали.       Фигнер на негнущихся ногах подходит к одной из них и падает рядом с ней на колени. Он приподнимает её голову, и её волосы цвета пшена безжизненно волочатся по полу. Ясные голубые глаза остекленело смотрят сквозь него под свод купола. Александр чувствует, как к горлу подступают слёзы, а руки начинают судорожно трястись. Сердце болезненно сжимается, дыхание перехватывает. Хочется выть от горя и тоски. Чтобы скрыть свои чувства, Александр бережно закрывает девочке глаза и проводит один раз по её волосам, прежде чем положить голову обратно и осенить её крестным знамением (как и её подруг по несчастью).       Он в последний раз обводит полным боли взглядом осквернённую церковь, и внутри него будто что-то ломается. Ломается навсегда. Он медленно поднимается на ноги и разворачивается к своим сопровождающим его товарищам, застывшим в таком же ужасающем шоке. Теперь же лицо его ожесточено лютой ненавистью. В глазах вместо боли и скорби плещется всепоглощающая ярость. Крепко сжимаются кулаки, зубы до скрипа стиснуты. Желание отмщения вытеснило из головы все остальные мысли. Не будет проклятым французам ни прощения, ни пощады. Безбожно пренебрегая всеми возможными правилами войны, они встретят от него плату той же монетой.       Безжизненным, но твёрдым тоном Фигнер говорит, что нужно похоронить убиенных девушек, и широким шагом направляется к выходу, а потом сам роет для них могилы. Отныне, пока он дышит, покамест бьётся его сердце, ни одна французская гадина не уйдёт от него живой. Он поклялся себе в этом.       И он сдержал свою клятву.       Сердце отчаянно ёкает при воспоминании вида пылающей Москвы. Несмотря на гибель, этот сгоревший и разграбленный город стал его «охотничьими угодьями».       Вот он, переодевшись во французский мундир, проникает прямо в самое сердце неприятельского расположения, обольщает недалёких вражеских офицеров красивыми речами, и вот они уже вместе с ним весело выпивают и перекидываются в карты. А сам Фигнер не пьёт ни глотка, а предложенное ему вино украдкой выливает на пол. Ловкие сети разведки расставлены, а наивные басурманы даже не подозревают об этом.       Далеко за полночь он уже знает всё, что хотел узнать. Какой-то французский капитан (Александр даже не запомнил его имени) напоследок вызывается проводить его и, с нескрываемым панибратством приобнимая Фигнера за плечи, почитая его уже своим другом, шагает с ним в неведомом ему направлении. От хмеля француз чрезвычайно дружелюбный, а ещё шумный. Александр мастерски скрывает своё раздражение и отвращение, выжидая подходящего момента, а потом заводит своего «дружка» в тёмную подворотню и без колебаний, хладнокровно и с холодным злорадством перерезает тому глотку. Капитанчик не успевает даже пискнуть.       Подобное повторилось потом не единожды.       Слишком много всего произошло за этот год, и все события проносятся перед ним, как в ускоренной съёмке, напоминая, сколько на самом деле крови на его руках.       Москва, Малоярославец, Верея, Вязьма... Отряд под командой Фигнера стал грозой разорённой Старой Смоленской дороги.       Ноябрь. Ляхово. Совместная миссия с партизанскими отрядами Давыдова и Сеславина. Французский обоз разгромлен, множество неприятельских солдат взято в плен вместе с их генералом Ожеро. Фигнер останавливается перед шеренгой пленных – около трёх десятков человек. Спрыгнув с коня, он подходит к ним с видом мрачного торжества и приказывает подать ему пистолет.       – Все французские собаки должны умереть! – яростно, чеканя каждое слово, кричит он, поочерёдно и методично всаживая всем обречённым пулю в лоб. Эхо от каждого выстрела медленно тает в морозном воздухе. Вот так просто, без суда и следствия, по законам военного времени. Варварство? Возможно. Но ему всё равно.       Его солдаты стоят неподвижно, никто не смеет вмешиваться. Да никто и не хочет.       Закончив с расправой, с дьявольским огнём в глазах Фигнер оборачивается к двум всадникам, наблюдавшим за всем со стороны. Он удовлетворён и доволен, а вот на лицах Давыдова и Сеславина он видит лишь застывший ужас и тень неодобрения. И лишь нагло усмехается. Дворяне-белоручки, гусары, адъютанты, что с них взять...       Он же из другого теста. На войне все средства хороши – вот какую простую истину вынес для себя Фигнер. Французы не жалеют его соотечественников, совершают зверские поступки даже по отношению к мирным жителям, беззащитным старикам, женщинам, детям. Так с чего он должен проявлять хоть толику милосердия к ним? Какая тут, к чёрту, офицерская честь?       Его подчинённые, среди которых помимо русских появились немцы, голландцы и итальянцы, смотрят на него с восторгом и благоговением, как на образец для подражания. Начальник, генерал Ермолов, одобрительно кивает головой, выслушивая его дерзкие планы. А Кутузов называет Фигнера настоящим фанатиком в патриотизме и вере. Враги трепещут от одного упоминания его имени и молятся, если по несчастью отобьются от своих колонн и останутся ночью на дороге. За голову Фигнера Наполеон назначил большую награду. Как досадно для него, что она всё равно ему так и не достанется...       А сам Александр ищет утешения в своей вере. Сначала он предаёт смерти (порой довольно жестокой) пойманных им французов и поляков, а потом в ближайшей маленькой церквушке всю ночь стоит перед образами на коленях, забывшись в горячих молитвах. Из глаз порой текут слёзы, дыхание и слова периодически сбиваются. Он молится не о своей очернённой, загубленной душе, а только лишь о спасении и процветании его Отечества. Никогда не отмыть ему от крови своих рук, никогда не замолить своего тяжкого греха, который он взял на свою душу, и он не надеется на это. За всё в этой жизни надо платить. Лишь окончательной, безоговорочной победой и любовью к Родине он сможет свой грех искупить.       И вот, через огонь сражений, снега и вьюги, через страдания Отчизны и соотичей, он оказался здесь. Фигнер продолжил своё дело, которое считал безусловно правым, на территории Германии. Волею судьбы его отряд завело к Эльбе, к Дессау.       Октябрьская ночь тиха и безоблачна. Партизанский бивак отчасти сонный, но не теряющий бдительность. На следующий день, когда Фигнер объезжает своих бойцов верхом, к нему стремглав подскакивает адъютант.       – Ваше благородие, французы!       Фигнер срывается с места и не медлит ни минуты. Он поднимает весь свой отряд. Времени как следует подготовиться к бою нет. У французов громадное численное превосходство, кавалерия. Фигнер встаёт впереди своего отряда с саблей наголо. Всё замерло и затаилось – затишье перед бурей.       Когда французы начинают обходить Дессау со всех сторон и брать его в кольцо, вся партизанская ярость обрушивается на них. Жаркий бой длится весь день, и надежды на подкрепление нет никакой, так как единственные находящиеся в Дессау союзные войска – прусский корпус генерала Тауэнцина – переправились на правый берег Эльбы ещё накануне.       Очень быстро нападение французской кавалерии превращается в избиение. Немцы, испанцы и итальянцы в панике разбегаются, боясь попасть в плен. Вместе с Фигнером остаются русские, но их катастрофически мало. Кавалеристы Фурнье, Дефранса и Аксамитовского прижимают всех оставшихся партизан к реке. Единственным путём отхода остаётся переправа через Эльбу, плотина, но французы очень быстро овладевают ею.       – Ваше благородие, в реку! – кричит Фигнеру напоследок его адъютант Беклемишев и, прикрывая своего командира, вступает в бой с одним из вражеских улан.       Александр, потерявший в бою саблю, заряжает пистолет и направляет коня в воду. Обернувшись, чтобы выстрелить, он видит, как Беклемишев падает, сражённый своим противником. Дёрнув на себя поводья коня, который уже по брюхо вошёл в воду, он спускает курок.       За Фигнером начинается погоня. Десятки пуль летят ему вслед, и он прижимается к шее коня, уворачиваясь от них. Когда он ещё раз оборачивается для отстрела, шальная пуля всё-таки простреливает ему правое плечо.       В этот момент, перекрывая грохот сражения, пронзительный женский крик вонзается острым кинжалом не только в уши и голову, но и в сердце и в самую душу.       – Саша!..       Этот голос принадлежал лишь одному человеку. Ему вспоминаются милые и любимые черты его Оленьки – той, ради кого он боролся, несмотря ни на что.       Будто вновь он видит её перед собой, как живую. Её карие, чуть грустные глаза, её мягкую улыбку. Как тогда, осенью 1812-ого, он стремглав бросается в её объятия, сжимает её в своих руках, прижимает прямо к сердцу, зарывшись носом в её волосы и вдыхая такой родной, нежный аромат... Что может быть слаще и ценнее этого после нескончаемых маршей, пороха, крови, смерти, холода, страха?       Снова предстоит долгая и горькая разлука. Оля отстраняется от него, обхватив ладонями его лицо, и смотрит на него долго и пронзительно, словно старается запечатлеть каждую его чёрточку в своей памяти. В её глазах он видит лишь бесконечную любовь, горечь и мольбу. Оля словно чувствует, что видит своего мужа в последний раз.       – Ты... только пиши почаще, – сбивчиво шепчет она.       – Обязательно, моя дорогая, – так же шепотом отвечает он, целуя её в лоб.       А потом он целует её нежно, долго, страстно, всей душой желая продлить миг этой сладостной неги. Прижавшись лбами, они долго стоят, просто слушая дыхание и биение сердец друг друга. Потом Оля снимает с его груди аксельбант, а он берёт её за руки, в которых она держит эту красивую плетёную ниточку, которая невольно стала нитью, связавшей их любовь навеки.       – Береги себя, любовь моя, – говорит напоследок Оля, и, прежде чем расплакаться, прижимается к его губам.       Александр в ответ заключает Олю в объятия и тает от её прикосновений, чувствуя, как сердце пропускает удар.       – Я знал, когда на свет родился, что должно ж ведь оставить свет...       – Должно, но не сейчас. Наша жизнь ещё впереди. Мы ещё поборемся, свет мой. Ты ещё поборешься, слышишь?       Её имя блаженно замирает на его губах, как давняя, отпечатавшаяся на самой подкорке сознания молитва. Он любит её безумно, до потери пульса. Она для него – всё: и страсть, и боль, и утешение, и тихая гавань. Как его святая вера. Как Родина.       – Обещай, что вернёшься... Обещай, что вернёшься, несмотря ни на что!..       – Обещаю.       С берега раздаёт ещё один выстрел. Резкая боль пронзает левый бок. Конь, переставший чувствовать под ногами дно, начинает плыть, а всадник, потерявший равновесие, падает в воду, безуспешно пытаясь зацепиться за гриву животного. Течение быстро разъединяет их. Превозмогая сильнейшую боль, Александр пытается плыть к противоположному берегу, но с каждым движением чувствует, как силы покидают его вместе с его кровью.       «Прости, милая моя,» – думается ему сейчас, когда тает перед ним в темноте дальний берег Эльбы – такой близкий и такой далёкий, но такой чужой, и до которого ему уже не добраться. Вместе с ним тает и надежда, когда толща воды всё-таки смыкается над головой. Никогда больше он свою Олю не увидит. А она даже не сможет прийти на его могилу, потому что её просто не будет.       Боже, как же это чудовищно и бесчеловечно! В самом начале жизни, им обоим нет ещё и тридцати лет, а уже такие испытания – сплошная разлука, война да смерть, шагающая по пятам!.. И которая их уже настигла, не оставив шанса ни на счастье, ни на любовь, ни на борьбу.       Вот уж темнеет в глазах, хотя кажется, что сильнее некуда. Последние образы гаснут, оставляя после себя лишь смутные, эфемерные очертания. Сердце бьётся всё реже и тише. Ему уже не суждено узнать, что все выжившие из его отряда попадут в плен, и что ещё полгода будет длиться эта война. Александр не готов прощаться со своей и без того недолгой жизнью, оборвавшейся так внезапно и жестоко, но всё же, доверившись, отдаётся холодным принимающим объятиям матери-реки Эльбы.

***

      Война отгремела. Отпылали последние сражения, отшумели победные салюты, Париж склонил знамёна перед победителями. Но здесь, на дальнем берегу Эльбы, у древнего Дессау, всё было по-прежнему тихо и печально.       Апрельское солнце клонилось к закату, окрашивая реку в золотисто-багряные тона. Вода, наконец освободившаяся ото льда, текла спокойно, величаво, словно ничего не случилось. Словно не было той октябрьской ночи, когда она приняла в свои объятия израненное тело русского офицера.       На высоком берегу, там, где обрывистая круча спускалась к воде, стоял молодой человек в скромном офицерском мундире. Он смотрел на реку долго, не отрываясь, словно пытаясь разглядеть что-то в её глубине. Ветер трепал его тонкие русые волосы, доносил запах молодой травы и талой воды — запах обновления, запах жизни, которая брала своё там, где совсем недавно царила смерть.       Он пришёл сюда не случайно. Много вёрст позади, много слёз и потерь, но память – она сильнее расстояний. Где-то здесь, в этой холодной воде, нашёл свой последний приют тот, чьё имя ещё при жизни стало легендой. Тот, кого враги боялись, как чёрта, а свои почитали, как неистового мстителя, святого грешника, павшего за Россию на чужой земле.       Молодой человек медленно опустился на колени у самой кромки воды. Он долго молчал, потом достал из кармана небольшой лист бумаги и что-то написал карандашом. Но писал он не для живых.       Он тихо прочитал написанные строки, которые смог окончательно сложить именно здесь. Словно в ответ, по воде пробежала лёгкая рябь, и где-то далеко, на том берегу, запела птица – пронзительно, чисто, как будто оплакивала кого-то или, наоборот, благословляла.       Молодой человек поднялся и долго стоял так, пока последние лучи не погасли за горизонтом. Потом развернулся и пошёл прочь, оставляя на берегу только следы своих сапог на влажном песке.       А Эльба текла дальше – спокойная, равнодушная, вечная. Она помнила всё. Но молчала.