Голос пустой комнаты.

Калифорния редко знала настоящие штормы, но если они случались, то обрушивались на побережье со всей яростью Тихого океана. К полуночи ветер усилился, швыряя тяжелые капли дождя в панорамные окна гостиной. Жан лежал в своей постели, уставившись в потолок. Он не спал. В такую погоду спать было невозможно: каждый удар грома отзывался в его груди глухим, болезненным эхом, слишком похожим на звук удара клюшки о защитную экипировку. «Ты слышишь это? — шептал Рико из темноты угла. — Это они идут за тобой. Думаешь, Морияма забудут про свой третий номер? Ты просто беглая собака, Жан. Тебя вернут в будку». Жан плотнее прижал ладони к ушам. — Замолчи, — прошептал он в подушку. — Замолчи, тебя нет. Ты мертв. «Я никогда не умру для тебя», — мягко, почти ласково ответил Голос. В этот момент небо за окном расколола ослепительная молния, а следом раздался оглушительный удар грома. Дом содрогнулся. И в ту же секунду всё погасло. Светящийся циферблат электронных часов на тумбочке погас. Лампа в коридоре, которую Джереми всегда оставлял включенной на минимум ради безопасности Жана, погасла. Дом погрузился в абсолютную, непроницаемую, удушающую темноту. Для Жана этот мрак не был просто отсутствием света. Это были подвалы «Эвермора». Это была одиночная камера, куда его запирали на двое суток после каждого проигранного матча или неверно сказанного слова. В этой темноте не было верха и низа, не было воздуха. Была только боль и ожидание следующего удара. Легкие Жана мгновенно спазмировало. Воздух застрял в горле горячим комом. Он попытался сделать вдох, но грудную клетку словно стянули стальными обручами. «Вот ты и дома, Номер Три», — торжествующе рассмеялся Рико. Паника ударила в голову чистым адреналином. Жан скатился с кровати, запутавшись в одеяле, упал на колени, но даже не заметил боли. Он должен был найти выход. Должен был найти источник тепла, света, реальности. На ощупь, обдирая пальцы о деревянные косяки, он выбрался в коридор и практически скатился по лестнице вниз. Его мозг отключился. Остался только животный, первобытный ужас. Жан забился в узкую нишу между кухонным гарнитуром и холодильником, сжался в клубок, спрятав голову в колени, и отчаянно, хрипло задышал, пытаясь отвоевать у темноты хотя бы каплю кислорода. Каждое его дыхание сопровождалось свистом и глухим всхлипом. — Жан? Голос раздался сверху, со стороны лестницы. Джереми. В темноте блеснул слабый, рассеянный луч фонарика. Джереми не направлял его на Жана — он направил его в потолок, чтобы мягкий отраженный свет заполнил кухню. — Жан, эй. Я здесь. Я иду к тебе, хорошо? Я буду говорить, чтобы ты знал, где я. Шаги Джереми были медленными. Он шуршал домашней одеждой, намеренно создавая как можно больше обычных, бытовых звуков. — Я прохожу мимо обеденного стола. Я вижу тебя, Жан. Ты в безопасности. Ветер просто оборвал провода, это обычная гроза. Я сажусь на пол. Примерно в полутора метрах от тебя. Джереми опустился на холодную плитку кухни. Он положил фонарик рядом с собой, направляя свет в сторону, чтобы Жан видел его силуэт. Джереми выглядел встревоженным, его обычно аккуратные волосы были взъерошены после сна, но в его позе не было ни капли угрозы. — Жан, посмотри на меня. Или послушай. Сделай вдох со мной. Давай. На раз-два-три… Жан не мог. Его трясло так сильно, что зубы стучали. Из его глаз текли слезы, которые он даже не замечал. Каждое мгновение темноты казалось вечностью, в которой Рико протягивал к нему свои руки. — Жан, — голос Джереми стал чуть тише, но в нем появилось новое качество — абсолютная, непреклонная нежность. — Можно я подойду ближе? Да или нет? — Д-да… — этот звук едва ли можно было назвать словом, но Джереми услышал. Он медленно сократил расстояние, пока не оказался вплотную к Жану. Нокс не стал обнимать его сразу, зная, как Жан боится резких прикосновений. Вместо этого он осторожно положил свои теплые ладони на дрожащие предплечья Жана. — Я здесь, Жан. Почувствуй мои руки. Я реальный. Я теплый. Жан рванулся вперед так резко, словно прыгал в спасительную бездну. Он ут кнулся лицом в плечо Джереми, судорожно хватая пальцами ткань его футболки. Он сжимал ее так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Джереми тихо выдохнул и обнял его в ответ. Он прижал Жана к себе, укрывая его от темноты своим телом. Одна его рука легла на спину Жана, медленно поглаживая между лопатками, а вторая поднялась к его затылку, зарываясь в темные кудри. — Тише, тише, мой хороший… — шептал Джереми, покачивая его из стороны в сторону, как ребенка. — Дыши со мной. Забудь про него. Он мертв. Он больше никогда тебя не коснется. Я не позволю. Слышишь? Я обещаю тебе. Джереми наклонился и мягко, с бесконечным трепетом прижался губами к виску Жана. Тот вздрогнул, но не от страха, а от того, как обжигающе тепло это было. Затем Джереми оставил еще один поцелуй — на его лбу, прямо между нахмуренных бровей, словно пытаясь разгладить морщинку боли своим поцелуем. — Ты в Калифорнии, Жан, — прошептал Джереми, прижимаясь губами к его макушке, вдыхая запах его волос. — Здесь только дождь и я. Больше никого нет. Слушай мое сердце. Слышишь, как оно бьется? Жан прислушался. Прямо под его ухом, за тонкой тканью футболки, ритмично и сильно стучало сердце Джереми. Оно билось быстро, но ровно. Это был самый чистый, самый надежный ритм в мире. Он заглушал всё: и грозу за окном, и затихающий, трусливый шепот Рико. Дрожь в теле Жана начала утихать. Его легкие наконец-то раскрылись, впуская прохладный воздух, пахнущий дождем и лавандовым кондиционером для белья Джереми. Они сидели на полу кухни очень долго. Дождь за окном постепенно превратился в унылую морось, а Жан всё так же цеплялся за Джереми, боясь отпустить этот единственный источник света в его жизни. Джереми не уходил. Он продолжал держать его, периодически целуя в макушку и тихо напевая какую-то глупую калифорнийскую песенку без слов. В эту ночь Жан впервые понял: темнота может быть теплой. Если в ней есть кто-то, кто готов держать тебя за руку до самого рассвета.