Двойная игра

Лондон в девяносто шестом был похож на человека, который только что вышел из тяжелой драки: он ещё помнил удары, но уже зализывал раны и примерял новый костюм. Сити отстраивалось из стекла и стали, запах больших денег смешивался с выхлопными газами чёрных кэбов, а в старых доковых районах всё ещё держались те, кто привык договариваться не голосом, а кулаком. Уильям Виндзор-Темзенд был одним из них, только его кулаки были спрятаны под безупречные манжеты с запонками из белого золота, а голос даже в самых грязных разборках оставался ледяным, как северный ветер с Темзы Отец Уильяма держал несколько подпольных казино в Сохо и пару складов в районе доков, где ночью разгружали не только законный фарфор. Мать ушла, когда мальчику едва исполнилось семь, оставив лишь воспоминание о запахе сигарет «Мальборо» и хриплом смехе, который потом часто снился ему в промозглые лондонские утра. Старика Виндзора застрелили в восемьдесят пятом, когда Уильям заканчивал школу, и с того момента парень понял главное правило этого мира: никто не придёт и не подарит тебе власть, её нужно брать самому, причём так, чтобы никто даже не заметил, как ты вынул пистолет Сначала маленький подпольный тотализатор в Воксхолле, потом доля в ночном клубе, где собирались те, кто хотел не просто танцевать, а чувствовать себя хозяевами жизни. К середине девяностых Уильям контролировал восточную часть Лондона, не гнушаясь ничем, но умудряясь сохранять лицо человека, с которым можно сидеть за одним столом в «Дорчестере» и не бояться, что он достанет нож прямо при официантах. Его репутация опережала его самого: холодный, расчётливый, без лишних эмоций. Говорили, что он ни разу не повысил голоса на подчинённого, и что те, кто его предавал, исчезали бесследно не в Темзе, нет, слишком банально, а просто переставали существовать в этом городе, как будто их никогда и не было Именно поэтому, когда ему сообщили, что на послезавтра назначена встреча с наследницей парижского клана, Уильям не удивился и не испугался. Он только спросил: «С кем именно я буду говорить?» — и услышал в ответ короткое: «С ней. Старик Корбо умер три месяца назад, всё перешло к дочери. Говорят, она ни разу не была на разборках, но бумаги подписывает так, что старые волки плачут» Он не стал готовиться специально — Уильям вообще не готовился к встречам, он просто был собой, потому что в его мире маски носили только те, кто боялся показать истинное лицо. А он не боялся. Встреча была назначена в нейтральном месте ресторан на верхнем этаже небоскрёба в Кэнэри-Уорф, откуда открывался вид на всю столицу. Стеклянные стены, белые скатерти, запах дорогого парфюма и тихая музыка, которую никто не слушал. Уильям пришёл ровно в восемь, без охраны, в тёмно-синем костюме от Savile Row, который сидел на нём как вторая кожа. Он заказал минеральную воду и просто ждал, глядя на огни, которые медленно зажигались в наступающих сумерках Она появилась без четверти девять Не с опозданием, как проверка терпения, а ровно в тот момент, когда официант уже начал нервно перебирать салфетки. Уильям услышал её шаги раньше, чем увидел лицо: каблуки цокали уверенно, без той женской робости, которую он привык замечать у девушек из высшего света. Обернувшись, он на секунду задержал взгляд, потому что она оказалась совсем не такой, как он себе представлял Эмма — была молода, пожалуй, слишком молода для той тяжести, что лежала на её плечах. Ей казалось около двадцати пяти, но глаза смотрели на мир с холодной, почти усталой определённостью, которая появляется у людей, переживших слишком много потерь. Она носила короткое чёрное платье без единого украшения, только тонкую цепочку на шее с кулоном в виде крошечной Эйфелевой башни может быть, ироничный намёк на её прозвище, а может, последняя ниточка, связывающая с отцом. Её волосы были убраны в строгий пучок, открывая высокие скулы и линию челюсти, которую не могли скрыть даже мягкие ресторанные свечи. Уильям заметил, что она не пользовалась тональным кремом — на её коже не было ни одного изъяна, только едва заметная бледность — Мистер Виндзор, — произнесла она, садясь напротив и жестом отпуская официанта, который уже тянулся с меню. — Я наслышана о вас больше, чем хотела бы. Говорят, вы никогда не берёте чужих людей и никогда не отдаёте своих. Это правда? — Это правила, мадемуазель Корбо, — ответил Уильям, не меняя позы. — В нашем мире либо есть правила, либо есть хаос. Я предпочитаю первое Она чуть наклонила голову, и в этом движении не было кокетства мкорее изучающий интерес, с которым биолог рассматривает незнакомый вид жуков — А что вы предпочитаете в женщинах, мистер Виндзор? — Тех, кто не задаёт лишних вопросов — Жаль, — Эмма улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз, — потому что я как раз собираюсь задать вам очень неудобный вопрос И она задала. О поставках, о переделе портов, о том, что старый договор с её отцом больше не работает, потому что условия изменились, а Уильям, кажется, продолжает делать вид, что девяностые это продолжение восьмидесятых, где можно было держать слово и не бояться, что тебя переиграют. Они говорили около часа, и за это время Уильям понял две вещи: во-первых, Эмма Корбо блефует намного хуже, чем её отец, но при этом успевает просчитывать свои слабости быстрее, чем он успевает на них давить; а во-вторых, она совершенно не боится его репутации, его холодных глаз и его привычки заканчивать разговор, когда собеседник перестаёт быть полезным. Когда она ушла, оставив на столе недопитый бокал красного вина и визитку с парижским номером, Уильям ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на огни Кэнэри-Уорф, и вдруг поймал себя на мысли, что этот вечер был самым интересным за последние несколько лет. Он не знал тогда, что эта встреча станет началом долгой, изнурительной и опасной игры, в которой ставкой будет не только власть над двумя столицами, но и нечто гораздо более хрупкое и страшное то, что он привык презирать в других и не замечать в себе. Но это случится позже, а пока Уильям просто допил минеральную воду, положил визитку во внутренний карман пиджака и вышел в сырой лондонский вечер, чувствуя, как на плечи опускается привычный груз ответственности, только теперь к нему примешивалось странное, почти забытое чувство предвкушения. Он не знал, что Париж, которого он боялся и презирал как город вечных праздников и легкомысленных обещаний, теперь имел имя, лицо и твёрдый, как лезвие, голос, который будет звучать в его голове ещё долгие ночи. А она, спустившись в лифте на подземную парковку и сев в свою чёрную «Альфу», откинулась на сиденье и закрыла глаза, чувствуя, как дрожат пальцы не от страха, а от напряжения, которое оставалось в каждой мышце, будто она только что вышла не с переговоров, а с дуэли, где каждый неверный взгляд мог стоить жизни. — Чёртов англичанин, — прошептала она. Машина выехала на набережную, и огни Лондона отразились в тёмном стекле, а где-то наверху, в ресторане, официант всё ещё убирал со стола недопитый бокал красного вина, оставленный женщиной, которая слишком хорошо играла роль хладнокровной наследницы и слишком плохо умела прятать одиночество за идеально прямой спиной. Уильям, уже сидя в такси и глядя в окно на проплывающие мимо улицы, вдруг подумал, что Париж ему всегда казался городом, где слишком много фальшивого блеска и слишком мало настоящей жизни. Но сегодня он встретил женщину, которая была живой почти до боли, и это пугало его сильнее, чем любой враг с пистолетом в руке. Через три дня он наберёт номер с визитки, чтобы обсудить детали сделки, но оба будут знать, что дело вовсе не в поставках и не в переделе портов, а в том, что между ними появилась трещина, в которую уже начала затекать та самая опасная субстанция А пока Уильям Виндзор-Темзенд, криминальный авторитет и хозяин восточного Лондона, ехал домой в пустую квартиру, где его ждали только ледяной душ и бессонница, и чувствовал, как внутри, где-то очень глубоко, начинает расти сомнение: а не была ли его железная воля всего лишь защитой от тех, кто мог разрушить его холодный, идеально выстроенный мир? И что произойдёт, когда этот мир встретится с реальной, живой, почти невыносимо настоящей женщиной, у которой за плечами тоже руины, только парижские? Он не знал ответа. Но очень скоро ему предстояло узнать. Они не виделись три недели, и за это время Уильям успел пожалеть о том, что согласился на эту встречу ровно тридцать семь раз, причём каждый раз в три часа ночи, когда сон не шёл, а в голову лезли совсем не те мысли, которые положено иметь мужчине его положения и репутации. Всё шло по плану, если планом можно было назвать постепенное, почти хирургическое перетягивание одеяла на свою сторону: они обменивались факсами, потом краткими звонками, потом короткими встречами в нейтральных городах, где Уильям мог видеть её лицо без прикрас ресторанного освещения и каждый раз убеждаться, что его первое впечатление не было ошибкой, а было, скорее, недооценкой реальной опасности. Потому что Эмма Корбо, которую в парижских криминальных кругах уже начали называть «Маленькой Марией» за её манеру решать вопросы так, что никто не успевал понять, как именно она это сделала, оказалась не просто наследницей, а настоящим хищником, только природа её охоты была совсем иной, чем у отца, который предпочитал грубую силу и громкие разборки. Она использовала информацию как оружие, разрыв между ожиданием и реальностью как тактический манёвр, а свою внешность как самый страшный козырь, потому что никто, абсолютно никто не ожидал, что за этим безупречным фасадом парижской аристократки скрывается ум, способный просчитывать действия Уильяма на три хода вперёд, причём каждый раз он понимал это слишком поздно, когда сделка уже была заключена, а преимущество оказывалось на её стороне. Их противостояние стало главным событием года в криминальных кругах, о нём шептались в лондонских пабах и парижских бистро, ставили деньги на то, кто кого переиграет, и даже те, кто никогда не видел Эмму вживую, уже составили её портрет — отчаянная, красивая и смертельно опасная, как осиное гнездо, которое лучше не трогать, но если уж тронул, то бей наверняка, потому что она не прощает ошибок. Уильям убедился в этом лично, когда одна из его партий товара, идущая через Гавр, была заблокирована на таможне по формальной, но абсолютно дурацкой причине, и ему пришлось лично лететь во Францию, чтобы решать вопрос, который, как он подозревал, не возник бы сам по себе без её участия. Они встретились в небольшом ресторане на окраине Парижа, где пахло жареным луком и терпким красным вином, и где Уильям впервые увидел её не в деловом костюме или строгом платье, а в простой белой рубашке, джинсах и с распущенными волосами, которые делали её похожей на студентку Сорбонны, которая случайно забрела туда, где решаются судьбы криминальных империй. — Вы выглядите не так, как я ожидал, — сказала она, не здороваясь, и Уильям понял, что она имеет в виду его осунувшееся лицо и тени под глазами, которые он не успел скрыть за тремя чашками эспрессо. — А вы выглядите так, будто специально выбрали этот ресторан, чтобы я чувствовал себя неуютно, — ответил он, кивнув на мятые скатерти и официанта, который выглядел так, будто помнил ещё оккупацию. — Вы правы, — Эмма улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли кокетства, только холодная, почти военная честность. — Здесь никто из моих людей не станет стрелять в вас, потому что они вообще не знают, что мы встречаемся. А если кто-то из ваших последит за мной, он решит, что я спустилась на самое дно, чтобы встретиться с каким-то старым должником. Всё гениальное просто, правда? — Просто и опасно, — поправил он, чувствуя, как внутри закипает злость на то, что она снова оказалась на шаг впереди. — Вы знаете, что я не люблю, когда меня ставят перед фактом, Эмма. — А я не люблю, когда англичане пытаются вести свои дела на моей территории так, будто мы всё ещё их колония, — ответила она, и её голос стал холоднее, чем вода в Ла-Манше. — Вы не первый, кто пытается обойти меня, Уильям. Но, надеюсь, вы достаточно умны, чтобы не повторять ошибок своих предшественников. Они проговорили почти до полуночи, и к концу разговора Уильям понял, что не только не решил вопрос с грузом, но и попал в ещё большую зависимость от неё, потому что она предложила сделку, от которой невозможно было отказаться, но которая делала его, по сути, её младшим партнёром, а это было унизительнее любого прямого поражения. Возвращаясь в отель, он чувствовал, как внутри него борются два совершенно разных желания: одно — придушить её голыми руками за эту дерзость, другое — аплодировать стоя за то, как она идеально разыграла эту партию, и именно это противоречие пугало его больше всего, потому что Уильям Виндзор-Темзенд никогда не испытывал к своим противникам ничего, кроме холодного презрения или лютой ненависти, и в этой новой для него территории не было карты. А она, оставшись одна в пустом ресторане, заказала ещё один бокал вина и долго смотрела на догорающие свечи, чувствуя, как дрожат пальцы, потому что эта встреча потребовала от неё не меньшего напряжения, чем от него, и внутри тоже шла битва, только о её существовании не догадывался никто, даже она сама. Через месяц они встретились снова, на этот раз в Лондоне, в старом пабе, который Уильям иногда использовал для переговоров, где никто не задавал лишних вопросов, а бармен умел делать вид, что не знает лиц своих посетителей, даже если эти лица появлялись на первых полосах криминальных хроник. Эмма пришла одна, без охраны, и это был либо жест огромного доверия, либо ещё один хитрый ход, заставлявший Уильяма гадать, а не задумал ли она очередную ловушку, пока они сидят друг напротив друга за деревянным столом, на котором кто-то вырезал ножом неприличное слово несколько десятилетий назад. — Я подумал о вашем предложении, — сказал он, подвигая к ней стакан виски, который она не заказывала, но и не отказалась. — И вы решили принять мои условия, потому что поняли, что других у вас нет, — ответила она, делая маленький глоток и не морщась, хотя Уильям знал, что этот сорт любил её отец, а ей самой он казался слишком крепким. — Я решил, что могу предложить кое-что получше, — сказал он, кладя на стол конверт, в котором лежали документы, которые он собирал последние две недели, почти не спя и не доверяя эту работу никому из своих людей. — Это полный обзор ваших активов в Европе, включая те, о которых, как вы думали, никто не знает. Я мог бы использовать это, чтобы уничтожить вас, Эмма. Но я предлагаю вам объединиться, потому что вместе мы сможем контролировать не только два порта, но и весь канал. Она медленно открыла конверт, прочитала первые страницы, и Уильям увидел, как её лицо меняется, как с него сползает маска холодного спокойствия и появляется что-то живое, почти испуганное, но она быстро взяла себя в руки, потому что привыкла не показывать слабость даже тогда, когда земля уходит из-под ног. — Вы копали под меня, — сказала она, и в её голосе не было злости, только усталое, почти печальное понимание того, что она недооценила этого человека, который сидел напротив с таким видом, будто только что выиграл джекпот в казино, где ставкой была её жизнь. — Я всегда копаю под тех, с кем собираюсь делить бизнес, — ответил Уильям, чувствуя странное удовлетворение от того, что на этот раз он переиграл её, но это удовлетворение смешивалось с чем-то ещё, чему он не хотел давать имени. — Вы псих, Уильям, — сказала она, отодвигая конверт и глядя на него так, будто видела впервые. — Я могла бы приказать убить вас прямо сейчас, и никто бы не связал моё имя с этой смертью. — Могли бы, — согласился он, откидываясь на спинку стула. — Но не сделаете. — Почему вы так уверены? — Потому что тогда вам придётся искать нового партнёра, а такого, как я, вы больше не найдёте, Эмма. Я это знаю, и вы это знаете. Она молчала почти минуту, и эта минута показалась Уильяму самой длинной в его жизни, потому что сейчас решалось не просто будущее их сделок, а нечто большее, то, что он боялся даже формулировать в мыслях. — Хорошо, — сказала она наконец, и её голос звучал так, будто она подписывала себе смертный приговор. — Давайте попробуем. Но запомните, Уильям: если вы меня предадите, я найду способ уничтожить не только ваш бизнес, но и всё, что вам дорого. И даже ваша хвалёная лондонская полиция не сможет вас защитить. — Я и не рассчитывал на полицию, — ответил он, протягивая руку для рукопожатия, и когда её ладонь коснулась его, он почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, не имеющий ничего общего со страхом. На той встрече они заключили союз, который должен был принести им обоим невиданную прибыль и власть, но никто из них ещё не знал, что этот союз окажется намного прочнее, чем любые деловые договорённости, и что через несколько лет они оба будут вспоминать этот вечер в лондонском пабе как момент, когда всё начало рушиться и строиться заново одновременно. Они встречались ещё несколько раз, иногда в Лондоне, иногда в Париже, и эти встречи постепенно переставали быть только деловыми: они задерживались после переговоров за бокалом вина, говорили о книгах и фильмах, спорили о политике и искусстве, и каждый раз Уильям замечал, как медленно, но неумолимо стирается грань между профессиональным и личным, между холодным расчётом и тем, что люди обычно называют симпатией. Он не позволял себе думать об этом, потому что чувства были роскошью, которую он не мог себе позволить, особенно по отношению к женщине, которая в любой момент могла стать его самым опасным врагом, но однажды ночью, вернувшись в свою пустую квартиру после очередной встречи, он поймал себя на том, что улыбается, и эта улыбка не имела ничего общего с удачной сделкой или победой над конкурентом. Эмма тоже чувствовала это, хотя и отрицала всеми силами, убеждая себя, что её интерес к Уильяму — это исключительно деловое чутьё, которое подсказывало, что с ним можно идти в огонь и в воду, но что в огонь она пойдёт только ради прибыли, а не ради тёплого блеска его глаз, который она замечала каждый раз, когда он смотрел на неё, думая, что она не видит. Их первый поцелуй случился случайно, если, конечно, можно назвать случайностью то, что они оба приближались к этому с ужасом и надеждой несколько месяцев, словно танцоры, которые выучили все движения, но боялись выйти на сцену. Это произошло в Париже, в кабинете отца Эммы, который она так и не решилась переделать, и где на стенах всё ещё висели портреты старых корсиканских мафиози, чьи лица казались Уильяму одновременно отталкивающими и притягательными в своей безжалостной честности. Они обсуждали детали совместной операции, которая должна была стать их самым большим делом, когда Уильям вдруг замолчал на полуслове, потому что заметил, что Эмма смотрит на него не как на партнёра, а как-то иначе, и в этом взгляде было столько невысказанного, что воздух в комнате стал почти осязаемым. — Что? — спросила она, и её голос дрогнул, чего с ней не случалось даже в самые опасные моменты переговоров. — Ничего, — ответил он, но вместо того, чтобы продолжить фразу, он сделал шаг к ней, потом ещё один, и она не отступила, только приподняла подбородок, словно готовясь к удару, и когда его губы коснулись её губ, Уильям понял, что всё, что было до этого, было лишь прелюдией, а настоящая игра только начинается, и ставки в ней неизмеримо выше, чем все их контракты и сделки вместе взятые. Их роман развивался стремительно, как лавина, которую никто из них не пытался остановить, и уже через месяц после первого поцелуя Уильям понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, потому, что позволил себе почувствовать то, что не имел права чувствовать, и теперь каждое утро начиналось с мысли о ней, а каждый вечер заканчивался звонком, от которого невозможно было отказаться, даже когда за окном была уже глубокая ночь, а завтра предстояли переговоры, от которых зависели судьбы сотен людей. Они встречались тайно, в отелях, куда никто из их окружения не заходил, в небольших ресторанчиках, где официанты не знали английского и французского, в машинах, припаркованных на пустынных набережных, где слышен был только шум воды и их собственное дыхание, смешанное с запахом моря и дорогого парфюма. Уильям узнал её совсем другой не холодной расчётливой наследницей, а женщиной, которая боялась грозы и не могла заснуть без книги в руках, которая ненавидела своё прозвище «Маленькая Мария» и иногда плакала по ночам, вспоминая отца, которого, как оказалось, любила не меньше, чем боялась его репутации. Эмма, в свою очередь, открыла в нём то, что он сам в себе давно похоронил способность быть уязвимым, не бояться показаться слабым, говорить не только о делах и деньгах, но и о том, что по-настоящему волнует человека, стоящего на краю бездны и смотрящего в неё с улыбкой, которая могла свести с ума любую женщину, а уж её тем более. Они не говорили о будущем, потому что оба знали, что у людей их круга не бывает будущего, особенно когда за спиной у каждого стоит целая армия врагов, которые только и ждут момента, чтобы нанести удар, и чем ближе они становились друг к другу, тем опаснее становилось их положение, потому что секреты, которые они доверяли один другому, могли разрушить не только их бизнес, но и жизни тех, кто зависел от них. Через три месяца после начала их отношений случилось то, чего Уильям боялся больше всего информация об их связи просочилась наружу, и враги, которых у них обоих было предостаточно, начали стягивать сети, чтобы поймать сразу двух хищников, которые слишком долго чувствовали себя в безопасности на своих территориях. Всё началось с того, что один из доверенных людей Уильяма, тот, кто знал его ещё подростком и прошёл с ним через самые кровавые разборки восьмидесятых, пропал на три дня, а потом его тело нашли в доке, с бумажкой во рту, на которой было написано одно слово: «Предатель». Уильям не знал, что это значило предупреждение, намёк на то, что кто-то из его окружения работает на врага, или просто акт устрашения, но он понимал одно: война, которую он так долго сдерживал, началась, и теперь ему придётся выбирать между тем, чтобы защитить себя и свой бизнес, и тем, чтобы защитить её, потому что она была главной мишенью, уязвимым местом, которое он не имел права. Эмма тоже почувствовала перемены: её парижский офис обыскали, под предлогом налоговой проверки, но она знала, что за этой проверкой стоят люди, которые хотят найти компромат на неё, и что этот компромат, скорее всего, уже лежит у них в руках, если они смогли подобраться так близко, не будучи замеченными её службой безопасности. Они встретились в Лондоне, на этот раз в квартире Уильяма, куда он никого не приглашал, даже своих самых близких друзей, и где каждый уголок был пропитан его присутствием, его привычками, его одиночеством, которое теперь разделяла женщина, сидящая на его диване с таким видом, будто она здесь родилась и выросла. — Нас сдают, — сказала она без предисловий, и её голос был спокоен, но Уильям видел, как дрожат её пальцы, сжимающие чашку с чаем, который она так и не отпила. — Я знаю, — ответил он, садясь напротив и чувствуя, как тяжесть этого признания ложится на плечи, словно бетонная плита. — Вопрос в том, кто именно, и как долго мы сможем делать вид, что ничего не происходит. — Я проверила всех своих, — сказала Эмма, ставя чашку на стол и поднимая на него глаза, в которых блестели слёзы, хотя она и не плакала. — Чисты. Кроме одного, но он работает со мной всего три месяца, и я не успела его проверить как следует. — У меня та же картина, — кивнул Уильям, вспоминая лица своих людей, их преданность, их страхи и слабости. — Все, кто со мной с начала, чисты, а новички — под вопросом. Они замолчали, и в этой тишине Уильям вдруг понял, что ответ лежит на поверхности, просто он боялся его произнести, потому что это значило бы, что их отношения стали не тайным романом, а инструментом для убийства, и что враг, который охотится на них, находится намного ближе, чем они думали. — Что, если это не новички? — спросил он, глядя на неё, и её лицо побледнело, потому что она тоже догадалась, но надеялась, что он опровергнет эту догадку, скажет, что она ошибается, что этого не может быть. — Ты думаешь, это кто-то из старых? — спросила она, и её голос дрогнул так сильно, что Уильям почувствовал, как внутри него закипает ярость, смешанная со страхом. — Я думаю, что единственные люди, которые знают о нас, — это те, кто был с нами с самого начала, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Твоя личная помощница и мой водитель. Они единственные, кто видел нас вместе и знает, где мы встречаемся. Эмма закрыла глаза, и Уильям увидел, как по её щеке скатилась слеза, которую она даже не пыталась вытереть, потому что понимала: если это правда, то война, которая началась, будет страшнее всего, что они пережили, и что в этой войне не будет победителей, а будут только потери, которые невозможно восполнить. — Я проверю, — сказала она, открывая глаза, и в них была не боль, а холодная, стальная решимость, которую он видел в ней в тот первый вечер в ресторане на Кэнэри-Уорф. — Я проверю своих, — ответил он, вставая и подходя к окну, за которым медленно опускался лондонский вечер, раскрашивая небо в багровые тона, похожие на цвет крови, которая скоро прольётся. Они договорились встретиться через три дня в нейтральном месте, чтобы обменяться результатами, но судьба распорядилась иначе, и уже на следующий день Уильям получил сообщение, от которого кровь застыла в жилах: на Эмму было совершено покушение, она ранена и находится в частной клинике под Парижем, состояние тяжёлое, и он может попрощаться с ней, если не приедет в ближайшие несколько часов. Он не помнил, как сел в машину, не помнил, как гнал через всю Францию, не помнил, как прорывался через кордоны полиции, которые почему-то оказались на его пути, словно кто-то заранее знал, что он поедет именно этой дорогой, и пытался его остановить. Когда он ворвался в палату, где лежала Эмма, бледная, как мраморная статуя, с трубками в руках и капельницей, впаянной в вену, он почувствовал, как мир рушится вокруг него, и что всё, что он строил годами — репутация, власть, деньги — не имеет никакого значения, если она не откроет глаза и не посмотрит на него с той самой смесью вызова и нежности, которая сводила его с ума. — Ты приехал, — прошептала она, не открывая глаз, и Уильям понял, что она знала, что он будет здесь, даже если бы пришлось пройти сквозь ад. — Кто? — спросил он, садясь на край кровати и беря её за руку, которая была холодной, как лёд. — Твоя помощница, — ответила она, и Уильям почувствовал, как внутри него обрывается последняя нить, связывающая его с тем человеком, которым он был до этой встречи. — Она работала на твоего главного врага всё это время, и она же сообщила ему о нас. Прости, Уильям. Я не смогла её остановить. Он хотел сказать, что это не её вина, что он сам должен был предвидеть, что кто-то из его окружения окажется предателем, но слова застряли в горле, потому что за дверью послышались шаги, и Эмма вдруг открыла глаза, в которых был не страх, а предупреждение, и она прошептала: — Уходи, сейчас же. Они идут за тобой. Уильям обернулся и увидел в дверях фигуру в тёмном костюме, и он узнал этого человека, потому что когда-то сам учил его стрелять, и этот человек был последним, кого он ожидал здесь увидеть, и от этого realisation у него перехватило дыхание, а рука сама потянулась к пистолету, который он всегда носил с собой, но который сейчас казался бесполезным, потому что враг был не снаружи, а внутри, и он был не один.