Реквием по Надежде

      Красивый вид за окном. Божественно прекрасный. Не вызывал в нём чувств. Знает, что должен, но нет. Не отзывается. Чашка в руках ощущалась так чужеродно. Противно. От неё жгло руки. Хотелось её бросить в пол. Хотелось раскрошить осколки руками. Вспороть ладони. Но он стоял. Даже не напрягая челюсть. Она уже была сжата. Всегда. Казалось бы, с рождения.       Он так устал. Стоял. Смотрел в окно. Не было ничего. Пусто. Совершенно пусто. Вздох. А что ещё делать? Он отхлебнул слишком громко. Он не хотел прерывать эту тоскующую тишину. Эту слабость в конечностях и душе. Если бы она только была. Он давно сгнил. Сгнил изнутри, оставив только эту цирковую оболочку. Позор. Какое всё ненастоящее. Он даже не мог сказать, что он ненастоящий, — его не было. Он не мог обратиться к себе. Не мог сказать. Потому что нет такого явления. Просто не существует. Даже атома. Ничего.       Так приходилось жить. Жить и смотреть в окно. Заваривать чай. Наблюдать красоту. Делиться ею. Мечтать. Наблюдать. Хотя ничего нет. В оболочке нет ничего. Только пустой и лицемерный цирк. Приторная ария, суть которой, если вглядеться, такая жалкая и мерзкая.       Ему тошно от себя. Мерзко. Это так поганно. Всё, что он делал. Пытался доказать что-то себе. Другим. Пылился. Сумасброд. Как же пыльно и паутинно у него внутри. Есть ли на земле что-то более мерзкое? Вряд ли. Хотелось пробить грудь. Со всей силы. До хлюпанья. До треска. Может, тогда он почувствует облегчение? Накажет себя. Неужели он правда этого хотел? Серьёзно? Как жалко. И мелочно. Прямо как он сам. Серая пташка, неотличимая, невзрачная. Самая обычная. Ничем не примечательная.       Зачем он так себя мучил? Для чего? Даст ли ему кто-то ответ? Сможет ли он его принять? Сможет ли кто-то протянуть руку в его грудь, нащупав всё то, что скрывал? Поймёт ли? Очень вряд ли. Так жалко.