«То что вычеркнули боги»

(Предисловие - введение) Праздник в Мондштадте гремел до поздней ночи, но Дилюку хотелось лишь одного — тишины. Направляясь к площади, чтобы срезать путь до винокурни, он меньше всего ожидал увидеть это. В ладонях огромной каменной статуи сидело существо. Смертный не выдержал бы этого зрелища — чистый, слепящий свет божественной формы Барбатоса выжигал зрение. Волосы бога были распущены, струясь по ветру светящимися прядями, а тонкий силуэт в полумраке казался изящной, невероятно красивой девой. Но Дилюк не успел рассмотреть лицо. В ту же секунду его грудную клетку прошила такая дикая, парализующая боль, будто сердце зажали в тиски и начали медленно выкручивать. Воздух мгновенно покинул легкие. Дилюк рухнул на колени, хватаясь за камни мостовой. Кровь застучала в ушах. Это была не просто физическая травма — это его смертная душа трещала по швам от близости истинного психопомпа. Еще секунда — и его сердце просто остановилось бы. Свет погас так же внезапно, как и появился. Боль отступила, оставив лишь ледяной пот и судорожный выдох. На край ладони статуи, свесив ноги, сел уже привычный, хрупкий бард. Он не оборачивался. Его голос прозвучал прямо в голове Дилюка — тихий, лишенный привычного веселья, пропитанный тысячелетней тяжестью загробного мира: — Ты выжил только потому, что не поднял глаз, мастер Дилюк. И потому, что я этого захотел. Но у каждого милосердия есть цена. Если ты попробуешь сказать или написать об этом хоть слово… ты замолчишь навсегда. Твой голос уйдет к Ронове раньше, чем ты доживешь свой век. Ты меня понял? Дилюк смог лишь едва заметно кивнуть, судорожно глотая воздух. В таверне стоял привычный гул. Дилюк привычно стоял за стойкой, методично протирая один и тот же бокал. Его лицо оставалось каменной маской, но внутри всё натягивалось, как струна, каждый раз, когда открывалась входная дверь. — О, мастер Дилюк! Сегодня на удивление теплая ночь, не угостите бродячего барда за пару прекрасных баллад? — Венти порхнул к стойке, как ни в чем не бывало. Тот же зеленый плащ, те же косички, та же легкая, чуть глуповатая улыбка. Смертный ребенок. Обычный бродяжка. Так казалось всем. Но для Дилюка в ту же секунду воздух в таверне стал тяжелым, как перед грозой. В груди, прямо за ребрами, фантомно отозвалась та самая тупая, выжигающая боль. Он слишком хорошо помнил: под этой личиной скрывается существо, чей истинный свет едва не остановил его сердце. Проводник душ. Смерть, завернутая в бирюзовый шелк. Дилюк молча, не говоря ни слова, достал бутылку «Полуденной смерти» и налил полный бокал. Его пальцы едва заметно, на долю миллиметра, дрогнули, когда дно бокала стукнуло о деревянную стойку. — О-о-о, какая щедрость! — глаза Венти заблестели, он схватил бокал и сделал жадный глоток. — Вы сегодня невероятно добры! — Пей молча, — отрезал Рагнвиндр, его голос прозвучал тише и глуше обычного. Он не смотрел Венти в глаза. Боялся увидеть там то, что лишит его дара речи навсегда. Ночь была глухой и безлунной. Дилюк только что закончил зачистку небольшого лагеря хиличурлов у подножия городских стен. Его двуручный меч еще дымился от пиро-элемента, а на черной ткани плаща осела копоть. Он бесшумно перемахнул через каменные зубцы стены Мондштадта и замер в тени одной из башен, собираясь восстановить дыхание. Площадь перед собором была как на ладони. И, как назло, сегодня божественное свечение в руках статуи было особенно ярким. Оно пульсировало. Мягкий, но смертоносный для обычных людей бирюзовый свет мягко озарял каменные пальцы. Там, наверху, распустив светящиеся волосы, сидел бог свободы. Но сегодня он был не один. Дилюк почувствовал это кожей еще до того, как осознал. Воздух вокруг мгновенно стал леденящим, густым и невыносимо тяжелым. В груди винодела снова зародилась та самая тупая, давящая боль. Сердце сжалось в тиски, предупреждая: «Уходи. Смотри в землю. Иначе это твой последний вдох». Рядом с Барбатосом в ладонях статуи соткалась вторая фигура. Смертный человек, если бы посмотрел туда, ослеп бы от ужаса и восторга: это была величественная, сокрушительнаяи в то же время невероятно хрупкая божественная форма Царицы — Анастасии. Две руки, соединенные вместе. Бог Свободы и Богиня Любви. Сакральный, древний Дуэт Смерти явился в Мондштадт. В Тейвате их совместное появление в истинном обличии означало лишь одно. Кто-то в этом городе только что испустил последний вздох. Дилюк замер, уткнувшись взглядом в носки собственных сапог. Капли холодного пота катились по его лицу, дыхание стало прерывистым и хриплым. Боль в груди нарастала с каждой секундой — близость двух психопомпов буквально вытягивала из него жизненные силы, пытаясь разорвать смертную душу на части. Но он держался. Он смотрел исключительно на серые камни кладки у себя под ногами. «Не поднимай глаз. Не смотри. Никогда», — как мантру повторял он про себя. С высоты послышался тихий, едва различимый шелест. Это был не человеческий голос, а шёпот самого загробного мира, дуэт двух великих, изломанных войной существ: — Твой улов на эту ночь, Барбатос? — прозвучал мягкий, но замораживающий кровь голос Царицы. Она уже окутывала чью-то отлетевшую душу абсолютным покоем, стирая земные страдания и даруя уверенность в том, что эта душа любима. — Старик из нижнего квартала, Анастасия, — тихо, с грустной улыбкой ответил Венти, обрезая нити земных оков, чтобы подарить душе ее первый и последний свободный полет перед долгой дорогой к Ронове. — Он долго мучился. Пора отпустить его в небо. Дилюк сжал зубы так, что они заскрипели. Он слышал их. Он чувствовал их колоссальную, пугающую мощь. Но его взгляд оставался прикован к земле. Вдруг шёпот прекратился. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. — А этот смертный в черном внизу… — со стороны Царицы повеяло ледяным любопытством. — Он чувствует нас. Его сердце едва бьется от боли, но он упорно не поднимает глаз. Он знает правила. Наказать его? Дилюк затаил дыхание. В этот момент его жизнь висела на волоске. Один взгляд Царицы в его сторону — и он бы упал замертво, пополнив их ночной список. — Нет, не нужно, — раздался тихий, неожиданно серьезный голос Венти. В нем не было и капли того веселого барда из таверны. — Это мастер Дилюк. Он уже получал мое предупреждение. И, как видишь, он умеет держать свое слово и уважает чужую работу. Оставь его. Ему еще рано к Ронове. В следующую секунду леденящее давление исчезло. Боль в груди Дилюка резко отпустила, позволив ему судорожно, со свистом втянуть в легкие прохладный ночной воздух. Свет погас. Дуэт Смерти улетел, забрав с собой душу усопшего. Дилюк еще несколько минут стоял, опершись рукой о холодную стену башни, пытаясь унять дрожь в коленях. Он выжил во второй раз. И теперь он знал наверняка: его клятва никогда не смотреть на ладони статуи спасла ему жизнь. (Часть первая "цена голоса") — Не делай вид, что все хорошо! — Кэйя резко перегородил дорогу, его голос сорвался на непривычно высокую, злую ноту. — Я же вижу, что тебе плохо. Почему ты просто не можешь рассказать? Поверь, если ты это сделаешь, тебе станет лучше! Капитан кавалерии едва сдерживал дрожь в руках. За маской его вечного возмущения и напускного безразличия прятался глухой, липкий ужас — он слишком долго наблюдал, как Дилюк угасает на глазах в последние недели. Дилюк замер. В груди мгновенно разлился знакомый свинец — божественное проклятие Барбатоса среагировало на саму попытку вспомнить ту ночь у статуи. Горло сдавило сухим, горячим спазмом, к языку подступил солоноватый вкус крови, но Дилюк сглотнул его, сжав челюсти так, что заболели скулы. — Прекращай, — глухо, едва разжимая губы, ответил Дилюк. Каждое слово давалось с трудом, будто он ворочал камни. — Ты слишком любопытен и лезешь куда не надо. Поверь, я не хочу плохого исхода. Кэйя взбесился. Внутри него все клокотало от ярости и непонимания. Почему? Почему Дилюк всегда выбирает одиночество? Почему он так настойчиво, до безумия, не хочет ничего рассказывать, даже когда его собственное тело разваливается на части? Это ранило сильнее любого клинка. Кэйя сделал шаг вперед, почти вплотную, заглядывая в неестественно бледное лицо брата. — Ну? — настойчиво спросил он, и в его глазах блеснула опасная, чаянная решимость. — Ты расскажешь, наконец, что на тебя так подействовало?Дилюк отступил на полшага назад, пряча ладонь в карман пальто, чтобы Кэйя не заметил, как сильно она дрожит. Божественная искра внутри него жгла ребра, требуя молчания. Если он произнесет хотя бы имя Анемо Архонта вслух — воздух в легких просто превратится в стекло. — Я жду, Дилюк, — тише, но еще более ожесточенно повторил Кэйя, не отводя взгляда своего единственного глаза. — Хватит строить из себя мученика Дилюк открыл было рот, чтобы вытолкнуть очередную холодную фразу и заставить Кэйю уйти, но внутри словно повернулся раскаленный нож. Образы огромных божественных крыльев Барбатоса и леденящего, величественного силуэта Крио Архонта вспыхнули перед мысленным взором. Небесный закон Селестии, запечатанный в его теле, сработал мгновенно.Воздух в груди разом кончился. Дилюк резко дернулся назад, его спина с глухим стуком врезалась в стену — Дилюк?.. — злость Кэйи мгновенно испарилась, сменившись паникой Вместо ответа Дилюк согнулся пополам, прижимая обе руки к груди, словно пытался удержать разрывающие его ребра. Из горла вырвался хриплый, лающий кашель. Грудную клетку жгло так, будто туда залили расплавленное золото. С каждым толчком кашля боль становилась невыносимой, зрение застилала темная пелена, прямо как в те секунды, когда он стоял перед истинными ликами богов. Он прижал ладонь ко рту, пытаясь заглушить эти позорные, страшные звуки — Эй, посмотри на меня! Что с тобой?! — Кэйя бросился к нему, хватая за плечи, пытаясь удержать, не дать упасть Когда Дилюк, наконец, смог сделать один судорожный, свистящий вдох, он отнял руку от лица. Кэйя замер, смертельно побледнев. Вся перчатка Дилюка и его губы были в свежей, яркой крови. Несколько капель упали на деревянный пол, разбиваясь о половицы — зловещие, беззвучные свидетели тайны, которую нельзя облечь в слова.Дилюк тяжело дышал, размазывая кровь по подбородку тыльной стороной ладони. Силы покидали его, но взгляд оставался упрямым и предупреждающим — Не... лезь, — прохрипел он, чувствуя, как немота едва не сковала связки на этом полуслове. — Уходи, Кэйя. Это не твоя война Кэйя смотрел на окровавленную руку брата, и в его голове не укладывалось, как обычная болезнь или тайна может физически убивать человека прямо у него на глазах. Он понял, что вопросы действительно приносят Дилюку физическую муку, но и отступить теперь просто не мог.Кэйя отшатнулся на шаг, словно его ударили. Капитан кавалерии смотрел на него с дикой, бессильной злобой. Он ненавидел это состояние — когда ты видишь, что дорогой тебе человек уничтожает себя, но ты заперт снаружи и не можешь взломать эту дверь — Ты с ума сошел? Ты же кровью харкаешь, Дилюк! — Кэйя заставил себя понизить голос до яростного шепота, хватая брата за грудки. — Ты скрываешь что-то, из-за чего медленно сдыхаешь! Какая, к черту, разница, чья это война, если ты в ней проигрываешь? Дилюк молча закрыл глаза. На лбу выступил холодный пот. Божественная искра внутри него утихла, довольная тем, что смертный снова отступил от опасной черты и не произнес ни слова правды — Просто… уходи, — тихо попросил Дилюк, на этот раз без капли прежней злости или высокомерия. В его голосе осталась лишь смертельная, бесконечная усталость. — Пожалуйста Кэйя медленно разжал пальцы, отпуская измятую ткань камзола Дилюка. Он тяжело дышал, его единственный глаз потемнел от невысказанной боли — Хорошо, — процедил Кэйя, отступая к двери. — Я уйду. Но не думай, что я оставлю это просто так Дверь с грохотом захлопнулась. Дилюк остался в абсолютной тишине, наедине с тяжелым запахом железа и страшным осознанием: Кэйя не остановится. А значит, Кэйя в смертельной опасности.Кэйя не привык проигрывать, а в этот раз на кону стояла жизнь Дилюка. План созрел мгновенно. Оставался только один выход — идти к Лизе. Никто, кроме нее, лучшей выпускницы Академии Сумеру за последние двести лет, не обладал столь колоссальными знаниями. Она помнила и понимала то, что обычные люди даже не замечали Путь до библиотеки Ордо Фавониус показался Кэйе слишком быстрым. Мысли путались, а перед глазами все еще стояли багровые капли на деревянном полу. У дверей он на секунду замер, сделал глубокий вдох и нацепил на лицо свою привычную, безупречную маску легкого непринужденного кокетства.Чтобы расспросить Лизу о древних проклятиях и странной болезни, поражающей изнутри, нужно было изрядно постараться. Ну, а точнее — именно Кэйе предстояло на полную мощность включить все свое мужское обаяние, харизму и проверенные навыки флирта. Пурпурная ведьма видела людей насквозь, и обычная ложь с ней бы не прошла.Он мягко толкнул тяжелую дубовую дверь, которая открылась без единого скрипа. Внутри пахло сухими травами, старой бумагой и едва уловимым ароматом роз. Лиза, как и всегда, сидела за своим столом, неторопливо перелистывая страницы массивного фолианта. — Отрада моих глаз, — замурлыкал Кэйя, вальяжной походкой приближаясь к ее столу и мягко опираясь ладонями о деревянную поверхность. — Надеюсь, я не отвлекаю самую прекрасную розу Мондштадта от ее великих трудов? Мне до безумия потребовалась твоя помощь, милая Лиза. Лиза медленно подняла на него свои зеленые глаза. На ее губах заиграла загадочная, чуть лукавая улыбка, но в самой глубине взгляда промелькнуло опасное, острое понимание. Она сразу заметила, как сильно натянуты струны его души, несмотря на весь этот привычный флирт. — Опять ты за свое, лапочка, — тихо рассмеялась она, закрывая книгу. — И какая же тайна привела нашего доблестного капитана кавалерии в мою скромную обитель в такой час? Только не говори, что ты пришел просто вернуть просроченную книгу. — Нет, милая, я пришел спросить у тебя кое-что, — ответил Кэйя, стараясь, чтобы его голос звучал максимально непринужденно. Лиза медленно поднялась из-за стола и подошла к нему. Ее шаги были бесшумными, а движения — обманчиво ленивыми. — Воу, не знала, что ты обратишься ко мне с вопросом, — протянула она, и на ее губах заиграла загадочная улыбка. Но в следующее мгновение ее манеры изменились. Она подошла вплотную, обвила руками его шею и тихо, обжигающе прошептала прямо в ухо: — Говори, я тебя слушаю. Кэйя замер. Сердце пропустило удар от такой неожиданной близости, но отталкивать девушку он не стал — сейчас на кону стояло слишком многое, чтобы отступать. — Ну, слушай… За следующие десять минут Кэйя, позабыв про флирт, излил ей всё, что знал о страшном состоянии брата. Он говорил шепотом, быстро, глотая слова: про внезапные приступы, про удушье, про невыносимую боль в груди и про яркую кровь, которая залила ладонь Дилюка. Лиза слушала молча. По мере его рассказа ее лицо становилось все более серьезным, а в зеленых глазах промелькнула тень искренней тревоги. Когда Кэйя закончил, она медленно кивнула, отстранилась и молча развернулась, сделав ему едва заметный жест рукой, призывая идти за ней.Они прошли мимо стройных рядов обычных стеллажей, углубляясь туда, куда никогда не заходили рядовые рыцари Ордо Фавониус. В самой глубине библиотеки, где воздух казался тяжелым от вековой пыли и магии, Лиза остановилась. Она протянула руку к верхней полке и осторожно достала оттуда толстую, старинную книгу в потрепанном кожаном переплете без какого-либо названия.Повернувшись к капитану кавалерии, она протянула фолиант ему в руки. Книга оказалась неожиданно тяжелой. — Даю тебе на эту ночь, — тихо, без привычного кокетства сказала Лиза, серьезно глядя ему в глаза. — Только будь осторожен, хорошо? Кэйя крепко прижал книгу к груди и благодарно кивнул. — Спасибо, Лиза. Попрощавшись с девушкой, он быстрым шагом вышел из библиотеки, унося с собой единственную зацепку. Всю ночь Кэйя провел за столом, изучая данную ему книгу. Свеча медленно оплывала, бросая длинные тени на пожелтевшие страницы. Там оказалось много всего о Селестии, богах, войне Архонтов и другом божественном. Текст пугал своей откровенностью, но среди мрачных тайн попадались и весьма забавные факты.Например, Кэйя наткнулся на запись о том, что Бог Свободы обожает шутить над влюбленными творческими людьми, тайком подкидывая стихи или рисунки прямо в дом к объекту любви того или иного творческого существа. Более того, Барбатос любил подделывать чужим почерком — который невозможно было отличить от настоящего — лживые письма исключительно ради собственного развлечения.Однако, помимо этих шалостей, книга содержала все подробности о войне богов и трагичной судьбе Архонтов. Кэйя жадно вчитывался в строчки, даже не подозревая, что за ним наблюдают из другого мира. (Часть два "Проводники душ") Тем временем в загробном царстве Роновы, богини мертвых было уж совсем другая атмосфера.. Среди вечной прохлады и туманных просторов, где нашли приют ушедшие души, горели тусклые огни. — Хах, этот смертный капитан и вправду думает, что ему можно читать то, что было не дозволено даже самому царю Дешрету? Отчаянная душа… — усмехнулась Богиня Любви. Она сидела на каменном уступе, лениво перебирая пальцами. На самом кончике ее тонкого пальца плясал синий огонек, в глубине которого, как в зеркале, отражался силуэт Кэйи, склонившегося над старинным фолиантом. Бог Свободы сидел рядом на ступенях, молча слушая свою напарницу по загробному миру. Его огромные белоснежные крылья были полуспущены, а на лице блуждала едва заметная, грустная улыбка. — Да уж, — продолжила Богиня Любви, качнув головой, отчего ее тяжелые одежды тихо зашуршали. — Его брат понял все с первого раза. А этот… слишком любопытен. — Этого не отнять, — негромко ответил Барбатос, устремив взгляд в туманную даль загробного царства Роновы. — Он всегда был таким.Наследние Каэнри'ах в его крови. Они всегда пытались заглянуть за завесу. — Наследие? — Анастасия презрительно фыркнула, и иней на ее мече стал гуще. — Эти книги содержат тайны Астарот и хроники Роновы. Знания, которые были не положены даже великим царям древности. Сам Дешрет не смел касаться этих страниц без дозволения, а тут какой-то одноглазый смертный возомнил себя великим сыщиком. Он думает, что сможет защитить своего брата-винодела? Думает, что раскроет тайну Дуэта Смерти и останется в живых? Так что как думаешь, стоит ли нам вмешаться, Барбатос? — Богиня Любви слегка сжала пальцы, и синий огонек, отражавший Кэйю, на мгновение дрогнул, подернувшись дымкой. — Если он дочитает до хроник очищения Ирминсуля, Селестия может заметить его ментальный след. А мы оба знаем, как Небесный Порядок карает за знание истинной переписи. Барбатос тяжело вздохнул, подперев подбородок ладонью. В его глазах, обычно скрывающих вековую скорбь за маской беззаботности, отразилось пламя загробного мира. — Смертные Мондштадта всегда берут то, что принадлежит им по праву свободы, — тихо произнес Анемо Архонт. — Даже если эта свобода ведет их на плаху. Дилюк молчит, потому что цена его слова — немота и пепел. Но Кэйю не связывает клятва. Его связывает только любовь к брату. А это, моя дорогая, уже твоя территория. Царица грустно усмехнулась. Ее тринадцатилетнее сердце, когда-то ожесточившееся на полях великой войны Архонтов, сейчас сочувствовало этим двум братьям. Она помнила, каково это — терять близких, помнила своего брата Мономаха и своего сына Митю и ту угасающую божественную искру, которая едва не сожгла ее саму, когда ей пришлось поднять оружие. — Любовь — опасное оружие, Барбатос. Из-за нее совершаются величайшие глупости, — она погасила синий огонек на пальце, погружая зал в полумрак. — Если капитан кавалерии продолжит копать, его душа окажется здесь, в чертогах Роновы, гораздо раньше, чем предчертано звездами. И тогда нам придется стать его проводниками.. Кэйя перевернул еще одну хрустящую, пахнущую тленом страницу. Пальцы уже затекли, а глаза нестерпимо резало от тусклого света догорающей свечи. Но то, на что он наткнулся в следующей главе, заставило его сердце пропустить удар. Заголовок был выведен блеклыми, почти стертыми чернилами: «О созерцании Истинного Величия и плате за зрение смертных». Кэйя придвинул свечу ближе, вчитываясь в неровные строки: «...Ибо аватары богов суть лишь маски для сохранения хрупкого разума живущих. Взгляд же на Истинный Божественный Лик Архонта, неочищенный от первородной элементальной мощи, подобен прикосновению к обнаженному солнцу. Смертное тело не способно вместить в себя чистый свет Небес. Первое созерцание выжигает душу, оставляя след немоты. Второе созерцание заставляет кровь закипать в жилах, разрушая легкие и сердце...» Кэйя замер, а книга едва не выпала из его онемевших рук. Пазл в его голове со страшным, оглушительным щелчком сложился воедино: Приступы удушья. Кашель кровью. Невыносимая боль в груди Дилюка, которую тот упрямо скрывал. И его пугающие слова: «Я не хочу плохого исхода».Дилюк не был болен. Он просто... увидел то, что человеку видеть запрещено. И увидел это дважды. Книга с глухим, пугающим стуком захлокнулась прямо перед его носом, подняв небольшое облако вековой пыли. Свеча на столе бешено замигала, едва не погаснув, а по комнате пронесся леденящий потусторонний сквозняк.На потрепанную кожаную обложку легла неестественно густая, черная тень. На глазах у изумленного Кэйи она начала шевелиться, расползаясь по переплету и выстраиваясь в одно-единственное предложение, написанное изящными, но пугающими светящимися буквами: «Ты слишком много знаешь, смертный». Кэйя замер, боясь даже вздохнуть. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, а по спине пробежали крупные мурашки. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и холодным, как в склепе. Он перевел взгляд со светящейся надписи на окно, за которым только-только начинало сереть предрассветное небо Мондштадта, а затем снова посмотрел на стол. Тень медленно растворилась, оставив обложку чистой. Сглотнув вязкий ком в горле, Кэйя осторожно протянул дрожащие пальцы и попытался снова открыть книгу. Но кожаный переплет словно превратился в монолитный кусок камня. Кэйя надавил сильнее, попытался поддеть ногтями край страниц — тщетно. Книга больше не поддалась, будто была намертво запечатана мощнейшей древней магией, средства от которой он не знал. Боги, наблюдавшие за ним из чертогов Роновы, ясно дали понять: лимит его дозволенного знания исчерпан. Капитан кавалерии бессильно откинулся на спинку стула, запустив пальцы в синие волосы. Времени не было. Магия богов закрыла книгу, но то, что он уже успел прочитать, набатом стучало в его голове. Дилюк умирает из-за божественного лика. И теперь Кэйя знал эту правду. Едва первые лучи солнца коснулись черепичных крыш Мондштадта, Кэйя уже стоял у дверей библиотеки. Утренняя прохлада немного трезвила, но тяжелый фолиант под плащом казался куском льда, который прожигал ткань. Лиза обнаружилась на том же месте — у Кэйи на мгновение возникло жутковатое ощущение, будто она вообще не покидала кресла и не смыкала глаз всю ночь. Она пила чай, и пар над фарфоровой чашкой медленно поднимался к высокому потолку. Капитан кавалерии молча подошел к столу и выложил запечатанную книгу. Металлическая застежка глухо звякнула о дерево. Лиза даже не взглянула на обложку — её зеленые глаза были прикованы к лицу Кэйи, на котором под утро проступила мертвенная бледность, а под правым глазом залегли темные круги. — Ты в порядке, лапочка? — тихо спросила она, и в её голосе не было привычной ленивой насмешки. Только странная, глубокая тревога. Кэйя на секунду замялся, натягивая дежурную улыбку. Он совершенно не понял, почему Пурпурная ведьма так искренне беспокоится о нем. Быть может, она знала, какая сила охраняет эту книгу? Или понимала, что тень, оставившая надпись, могла забрать его душу прямо в процессе чтения? Кэйя не стал придавать этому значения. Сейчас все его мысли занимал только Дилюк. — В полном, дорогая. Твое чтиво оказалось... весьма захватывающим, — Кэйя слегка поклонился, маскируя дрожь в коленях. — Благодарю за доверие. Мне пора. Он резко развернулся и поспешил к выходу, стремясь как можно скорее покинуть душные стены библиотеки. Лиза проводила его долгим, тяжелым взглядом, а затем медленно коснулась пальцами заблокированной обложки, на которой все еще угадывался едва заметный след божественной магии. Она знала, что колеса судьбы Нового Порядка уже пришли в движение. — О, капитан Кэйа! Какая ранняя и хмурая встреча! — раздался сзади до боли знакомый, звонкий и слегка хитрый голосок. Кэйа вздрогнул кожей и резко обернулся. На перилах моста, беззаботно болтая ногами, сидел Венти. Он грыз сочное яблоко, а в его руках уже красовалась обычная деревянная лира. Капитан замер, в упор глядя на этого мальчишку. Ещё пару часов назад Кэйа читал в древних книгах о том, как это самое существо обрезает нити жизни и шепчется с грозной Царицей в царстве мертвых, а прямо сейчас перед ним сидел бард, который, кажется, за всю свою жизнь не обидел и бабочки. Но теперь Кэйа не обманывался. Он видел скрытую глубину в этих зелёных глазах. Страх в груди капитана окончательно уступил место колоссальному, смиренному уважению. — Доброе утро, Венти, — тихо, на удивление мягко и без капли привычного сарказма ответил Кэйа. Он слегка склонил голову в знак почтения — так, чтобы обычные прохожие ничего не заметили, но сам Архонт понял жест. — Ночь действительно была… долгой. И очень познавательной. Венти на секунду перестал жевать яблоко. Его взгляд потеплел. Он скользнул глазами по свертку с книгами в руках Кэйи, а затем едва заметно, одобрительно улыбнулся. Бог Свободы оценил, что капитан не побежал устраивать скандалы или допрашивать Дилюка, а принял правила этой вселенной. — Солнце уже высоко, капитан. Самое время для живых заниматься делами живых, — весело подмигнул Венти, спрыгивая с перил и направляясь в сторону таверны. — А прохлада вернется только с закатом. Венти зажал между пальцами тонкое перо, хитро прищурился и… сотворил маленькое божественное чудо. Обладая силой времени Астарот и безупречным глазомером, он легким росчерком дописал в самом низу размашистую, элегантную подпись: «С любовью, Кэйа». Почерк был скопирован настолько идеально, с каждым характерным завитком и наклоном букв, что даже сам Рагнвиндр-младший, взглянув на бумагу, поклялся бы, что писал это собственной рукой. Бог свободы мягко дунул на ладонь. Крошечный, едва заметный весенний сквозняк подхватил поддельное любовное послание, бесшумно протиснулся сквозь приоткрытое окно и аккуратно, словно живой, спланировал на самый центр опустевшего рабочего стола Лизы, приземлившись прямо поверх ее любимой чашки с недопитым чаем.Венти на дереве беззвучно рассмеялся, прижав ладонь ко рту, чтобы не выдать себя, и его косички весело качнулись. О да, шутить над смертными — это было его лучшее лекарство от той вековой загробной тоски, которая сковывала его по ночам.Лиза повернулась обратно к столу, собираясь сесть в кресло, и тут же заметила неожиданный листок. Она удивленно приподняла бровь, изящными пальцами взяла бумагу и начала читать робкие, чувственные стихи о своей красоте, магии и «пурпурных розах души». А когда ее взгляд опустился на самый низ, где красовалась размашистая, безупречная подпись капитана кавалерии, глаза ведьмы округлились от искреннего, редкого для нее изумления.Она перевела взгляд на закрытую дверь, затем посмотрела на окно, где шторы едва заметно колыхались от легкого ветра, пахнущего яблоками и сесилиями. На губах Лизы медленно расцвела хитрая, многообещающая и очень опасная улыбка.. Вечером в таверне «Доля ангелов» яблоку негде было упасть. На удивление, заглянула даже Лиза, которая обычно предпочитала проводить вечера дома за чашечкой чая. Она элегантно сидела за одним из центральных столиков, лениво помешивая ложечкой свой напиток. Кэйа, который после бессонной ночи наконец-то чувствовал себя более-менее спокойно, вальяжно зашел в таверну. Он привычно направился к стойке, за которой стоял Дилюк, всё так же методично и хмуро протиравший бокалы. За самым дальним столиком, как и всегда, примостился Венти — он тихонько настраивал лиру, но его карие глаза хитро поблескивали в полумраке, высматривая «жертву». — О, капитан Кэйа, как удачно, — мягкий, тягучий голос Лизы заставил Кэйю остановиться на полпути. Ведьма поднялась из-за стола, держа в руках какой-то листок, и с чарующей, но подозрительно сытой улыбкой подошла к стойке, встав прямо рядом с капитаном. Дилюк мазнул по ним обоим равнодушным взглядом, продолжая свою работу. — Добрый вечер, милая Лиза, — Кэйа выдавил свою лучшую дежурную улыбку, хотя внутри у него почему-то заскребли кошки. — Нечасто увидишь тебя здесь в такой час. Решила сменить обстановку? — Ну что ты, я пришла исключительно ради тебя, — Лиза наклонила голову, и поля её шляпы бросили тень на лицо. Она аккуратно развернула пожелтевший листок бумаги и зачитала вслух — негромко, но так, что Дилюк за стойкой замер, а Венти на заднем плане перестал перебирать струны: — «Твой взор — как омут магии глубокой, в нем пурпур роз и свет ночных светил...» Какая экспрессия, Кэйа. И какой глубокий слог. Кэйа почувствовал, как у него медленно начинает неметь лицо. — Э-э-э… Лиза? Что это? — Как это «что»? — Лиза искренне, по-девичьи округлила глаза и ткнула изящным пальчиком в самый низ листа, разворачивая его к капитану. — Это же твое послание. Твой безупречный почерк, каждый завиток. И, конечно же, подпись: «С любовью, Кэйа». Не знала, что под маской нашего сурового капитана скрывается такой трепетный поэт. Ты оставил это у меня на столе сегодня утром. Кэйа уставился на бумагу. Его единственный глаз чуть не вывалился из глазницы. Почерк был его. Абсолютно, стопроцентно его. Каждая черточка, наклон, фирменная размашистая закорючка в подписи. Но Кэйа точно знал, что он, черт возьми, не писал никаких стихов Лизе! Он вообще стихов не писал! Капитан кавалерии, который мог заговорить зубы любому шпиону Каэнри'ах, впервые в жизни превратился в пунцовый помидор. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, а его уши буквально пылали от стыда и шока. — Я… Лиза, я… это не… — заикался Кэйа, судорожно пытаясь сообразить, как его так жестко подставили. — Ну так что, капитан? — Лиза наклонилась к Кэйе почти вплотную, опаляя его покрасневшую щеку дыханием. — Когда у нас следующее свидание под пурпурными розами? Или ты теперь будешь прятаться от своего библиотекаря? Кэйа, понимая, что его репутация главного сердцееда Мондштадта только что была уничтожена одним маленьким сквозняком, обреченно закрыл лицо рукой. Бог свободы умел мстить красиво, и теперь капитану придется как-то с этим жить.